заметившие врага. Прочел доклад спасательно-патрульной команды о найденных на борту станции лазерах с полностью разряженными батареями.
Обо всем этом майор Фертихогель намеревался поговорить с генералом Кросби, но беседа вышла совсем не такой, как планировал Клаус. Начальник сектора отказался слушать подробности, лишь с откровенным сожалением посмотрел на своего подчиненного, когда тот попросил несколько дней на более детальное изучение истории.
По глазам Кросби было видно: ему искренне жаль, что офицер ГСБ попусту потратит несколько дней, копаясь в какой-то ерунде. Однако генерал дал «добро» на расследование Фертихогеля, а больше Клаусу ничего и не требовалось.
Именно поэтому майор Галактической Службы Безопасности летел на Землю – прародительницу нынешнего человечества, расселившегося по сотням обитаемых планет.
…Земля встретила офицера ГСБ ласковыми теплыми лучами Солнца. Они касались лица так нежно и приятно, что, выйдя из здания космовокзала, Клаус невольно улыбнулся, расслабился. Он-то собирался как можно быстрее добраться до института экспериментальной физики – просто выскочить из дверей порта, прыгнуть в первый же свободный мобиль.
А тут вдруг расхотелось торопиться. Потянуло брести вперед, абсолютно бесцельно, ни о чем не думая. Брести, подставив лицо теплым лучам, и наслаждаться жизнью.
Все-таки хорошо, что власти запретили на Земле промышленную деятельность, оставили только зоны отдыха и научные лаборатории, не нарушающие экологию. Человечеству удалось спасти родную планету, «законсервировать» ее такой, какой Землю видели предки на протяжении многих веков…
Клаус позволил себе десятиминутную разрядку, потом все-таки собрался, остановил мобиль-такси, назвал адрес. Время аудиенции у директора института физики было согласовано заранее. Рабочий день Дугласа Дрешера расписан по минутам, а потому опаздывать не стоило…
– Прошу вас! – сказал Дрешер, чуть полноватый мужчина в возрасте под пятьдесят, с седыми волосами и пышными усами. – Буду признателен, майор, если наша беседа не затянется более чем на полчаса.
– Благодарю, – Клаус едва заметно поклонился. – Для начала я хотел бы узнать, чем занималась экспериментальная лаборатория «Медуза», погибшая в результате катастрофы семь лет назад.
– «Медуза»… – директор института физики откинулся на спинку кресла, по-другому посмотрел на гостя. – Хм… Вот вы зачем прилетели… Да-а… А я-то подумал, у Галактической Безопасности появились какие-то претензии к моему заведению…
– Никаких претензий, – заверил майор Фертихогель. – Меня интересует лаборатория «Медуза».
– Странно, – физик скривил губы, усмехнулся. – Семь лет прошло… Отчего интерес возник теперь?
Он голосом выделил последнее слово.
– Мистер Дрешер, – Клаус тонко улыбнулся. – Вы просили уложиться в полчаса, потому что у вас много дел. А теперь получается, что вопросы задаю не я, а вы.
– Хм, да… – директор института почесал затылок. – И в самом деле…
– Вы что-то скрываете? – надавил Фертихогель.
– Я?! – Дрешер удивился абсолютно искренне, Клаус это точно понял: физик не смог бы так здорово сыграть. – Мне нечего скрывать, майор! Пожалуйста! Давайте, я расскажу все, что захотите. Просто для меня, как для человека, уважающего точные формулировки, осталось загадкой: почему Галактическую Безопасность интересует «Медуза»? Впрочем, ладно, больше не будем отвлекаться.
– Только, пожалуйста, – поспешно вставил Клаус. – Я в физике не очень разбираюсь. Вы мне объясните так, как если бы рассказывали ребенку-школьнику. Ну… ну, чтобы понял даже полный дурак.
– Тогда следует начать с общего, – профессор Дрешер чуть помедлил, шумно вздохнул, размышляя. – Значит, так. Существует общая теория относительности Эйнштейна. О ней, я думаю, вы знаете из школьного курса физики. Так вот, согласно этой теории, наше пространство четырехмерно, если к трем физическим координатам X, Y и Z прибавить четвертую – время. Все процессы в теории относительности рассматриваются исходя из постулата о четырехмерности нашего гм… бытия.
Кроме того, существует квантовая механика. В ее подробности вдаваться не будем, отметим лишь, что эта система детально и точно описывает поведение элементарных частиц.
Проблема современной физики заключается в том, что общая теория относительности Эйнштейна и квантовая механика – две очень полные модели, принятые на вооружение – не согласуются друг с другом. Вернее, не полностью согласуются. Ну, скажем, пространство по Эйнштейну – это что-то вроде «активной ткани» с определенными характеристиками, а в квантовой механике – всего лишь пассивное и неподвижное нечто, некая арена для взаимодействующих меж собой фундаментальных частиц. Гм, пока не очень сложно?
– Продолжайте, – попросил майор Галактической Безопасности. – Я слушаю и стараюсь понимать, о чем идет речь.
– В середине двадцатого века немецкий ученый Буркхард Хайм сделал попытку переписать уравнения общей теории относительности так, чтобы они соответствовали основам квантовой механики. То есть, проще говоря, задумал создать единую модель, универсальную и непротиворечивую. Для этого потребовалось сделать допущение о том, что гравитация – видимое проявление искажений в ткани пространства-времени, а все фундаментальные взаимодействия – проявление целого набора пространственных изменений…
– Э-э-э… – только и проронил Фертихогель, который ничего не понял, просто не смог «вобрать» в мозг такую словесную конструкцию.
– Хайм ввел в свою модель четыре дополнительных измерения, однако в дальнейшем отказался от двух. Его математическое построение получило название «Квантовая теория Хайма». Согласно этой теории, в шестимерном пространстве гравитация и электромагнетизм объединяются, причем, при определенных условиях, гравитационная энергия способна трансформироваться в электромагнитную. И наоборот.
Майор Фертихогель решил, что самое разумное – промолчать.
– В дальнейшем, уже в начале двадцать первого века, эта теория была развита и расширена Вальтером Дрешером и Йохимом Хойезером. Именно тогда в модель вернули два измерения, ранее отвергнутые Хаймом, и составили мощное математическое описание восьмимерной Вселенной – пространство Хайма – Дрешера.
– Дрешера? – полюбопытствовал майор Фертихогель. – Это…
– Мой родственник, – с гордостью сказал Дуглас Дрешер. – Так что получается, в настоящее время мы не только работаем над восьмимерной моделью Вселенной. Лично я продолжаю дело предков.
– Зачем? – не выдержав, спросил Клаус. – Зачем, Дуглас? Ну, составите вы эту восьмимерную модель, пусть даже идеальную. А польза-то от нее какая?!
– Ха! – Дрешер посмотрел на офицера Галактической Безопасности свысока, будто на неопытного студента-первокурсника. – А долететь от Земли до Луны за две-три минуты – это польза?! Добраться до соседней звезды за пару часов?! Получить реальность с другими показателями физических констант?!
– Да, очень здорово… – согласился Фертихогель, вспомнив утомительный перелет в Солнечную систему и мгновенно оценив перспективы. – Значит, институт экспериментальной физики работает над построением полной и точной восьмимерной модели пространства-времени?
– Не весь институт, – уточнил Дрешер, – но это одно из наших приоритетных направлений.
– И «Медуза» была экспериментальной площадкой? – офицер ГСБ попытался свернуть на нужную колею, подойти к интересовавшей его проблеме.
– Айштейн?! – скривился Дрешер. – Нет! Этот выскочка…
Впрочем, директор института тут же взял себя в руки, заговорил более спокойно:
– Нет. Понимаете, восьмимерная модель Вселенной дает очень интересные возможности для развития – всякие побочные ответвления, за которые не следует хвататься до тех пор, пока не создана главная конструкция. Однако Марк Айштейн… как это говорили древние… Марк Айштейн любил бежать впереди паровоза!
Знаете, про мертвых надо говорить либо хорошо, либо ничего. Но если я буду следовать этому принципу, то не смогу рассказывать дальше.
– Говорите так, как считаете нужным, – торопливо попросил Фертихогель. – Меня интересуют факты, а не традиции.
– Итак, у Марка Айштейна был очень вздорный характер. Этот ученый – не без таланта, конечно, – возомнил себя новым гением. Быть может, в этом виновно некое сходство фамилий: Эйнштейн – Айштейн. Если так, это сыграло очень плохую службу. Еще со студенческой скамьи Марк вообразил, что ему, лично ему, суждено сыграть прима-роль в современной физике…
Дуглас Дрешер прошелся по кабинету, засунув руки глубоко в карманы пиджака.
– Он увлекся следствиями из теории восьмимерной Вселенной. В частности «червоточинами» и «проколами».
– А что это такое? – не понял Клаус.
Директор института физики взял со стола чистый лист бумаги, показал его майору ГСБ. Затем поставил две точки – на разных концах, далеко друг от друга.
– Представьте, что это Вселенная, а две точки – звезды, удаленные друг от друга на тысячи или миллионы световых лет. Путешествие от одной до другой по «активной ткани» – по нашему листу бумаги – целая проблема. За один джамп гипотетический корабль способен продвинуться вперед на миллиметр-два. А теперь – смотрите…
Физик взял листок, сложил его пополам – точкой к точке – и сделал в бумаге прокол кончиком шариковой ручки.
– Ага!!! – Клаус подался вперед.
Глаза майора Службы Безопасности загорелись радостным возбуждением, он начал понимать, что такое «активная ткань», какие шутки можно вытворять с пространством. Если, конечно, научиться «сворачивать» его.
– Вот-вот! – усмехнулся Дрешер. – Вижу, вы поняли, почувствовали перспективы. Как раз этим увлекся Марк Айштейн. Он стал математически описывать модель «сворачивания» пространства. Схему организации прокола для образования «червоточины» – некой горловины, через которую можно попасть из точки А в точку Б, не тратя месяцы или годы на утомительное линейное путешествие по обычному пространству.