Поэтесса
Публий снимает гарнитуру с уха и опускает взгляд. Впервые вижу, как медлит и не решается что-то сказать. Все еще держит меня за руку и вдруг выговаривает по-военному четко:
– Тебя переводят в другую клинику. Вечером приедет рядовой и заберет тебя из моей квартиры.
Волна жара прокатывается по телу и вспыхивает на щеках. Так долго ждала эту фразу и все равно не могу принять. Моя сказка заканчивается слишком быстро, и совсем не словами о долгой и счастливой жизни. Не думала, что будет настолько жаль.
– Наверное, так даже лучше, – вздыхаю и глажу капитана по руке, – все хорошо, правда, я знала, что это не навсегда.
Чувствую, как сжимает мою ладонь сильнее, боюсь поднять голову и увидеть жалость в его глазах. Другой момент я хочу унести с собой в палату психиатрической клиники. Пусть не сбылось пророчество о художнике, но у меня останется поцелуй посреди Равэнны. С запахом цветущей акации и медовой сладостью на губах.
– Когда придет рядовой? Сколько у нас времени? – спрашиваю и все же решаюсь посмотреть на Публия.
Он вытягивает спину и вырастает надо мной. Выше на полголовы, сильнее в несколько раз, а, главное, свободнее. Но если мудрецов держат замки, то военных приказы. И нет поцелуя, способного это изменить.
– Вечером, – эхом повторяет военврач и замолкает.
Я снова глажу его по руке и пытаюсь успокоить:
– Не переживай, пожалуйста. Давай просто сядем на речной трамвай и поплывем на остров. Там маяк и берег, усыпанный галькой. Мы успеем увидеть, как светило ложится на воду Тарса и…
Не могу больше говорить. Глотаю окончания слов вместе со слезами. Хороша утешительница. Будто на церемонию похорон зову, а не на прогулку. Дышать все сложнее, спазмом грудь давит, а Публий крепко меня обнимает. Всхлипываю, уткнувшись носом в пропахший медикаментами военный комбинезон. Не так хотела прощаться. Надеялась, что хватит сил, если не улыбаться, то хотя бы спину держать прямо, а готова разреветься. Поверила глупая в другую жизнь. Ту, где мужчину встречают вечером со службы, накрывают стол красивой скатертью и режут только что вынутый из печи пирог. Другие, а мне нельзя. Сама обрекла себя на такой диагноз. В моей голове рождаются болезненные видения и на запястьях когда-то темнели глубокие порезы. Психически неуравновешенна. Опасна для себя и окружающих.
– Диана, – зовет Публий и гладит по волосам, – почему ты не хочешь остаться со мной?
Озноб ползет по коже, заставляя вздрогнуть. Голос ломается, когда говорю:
– Разве я могу?
Тяну Публия за рукав и заглядываю в самую глубину дымчатых глаз. Светило вспыхивает над головой, заливая светом. Он течет по венам и дурманит, как Шуи. Иллюзии всегда слаще реальности. Ярче, живучее. Не хватит сил, чтобы сдержаться. Замираю и не дышу, касаясь пальцами щеки капитана:
– Я бы все за это отдала…
Тону в его объятиях, он обрушивается на меня лавиной, заполняя собой всю мою реальность.
– Не надо все, – шепчет над ухом, – просто останься.
Проводит пальцем по моим губам и отстраняется. У меня столько вопросов. Что придумать? Как соврать? А он вешает на ухо гарнитуру и жмет на кнопку вызова:
– Наилий, – тихо говорит в микрофон, – тебе ведь все равно, где прятать Поэтессу, почему не у меня?
Ответ генерала слышу из динамика гарнитуры неясным бормотанием. Слов не разобрать, но тон кажется спокойным. Хорошо ли это? Не угадаю и просто жду, что скажет Публий.
– Нет, меня все устраивает. Предсказания? Конечно, так же буду передавать, куда скажешь.
Страшно поверить, но я смотрю на довольного капитана, и чувствую, как расправляются плечи, а губы растягиваются в самой счастливой и невероятно глупой улыбке. Как девчонка, сжимаю руки на коленях и подпрыгиваю на месте.
– Спасибо, Наилий, – выдыхает капитан и прячет гарнитуру в карман.
Обнимаю Публия за шею и прижимаюсь щекой к щеке. Рада так, будто он из бездны меня достал. Вырвал из цепких когтей хищного и безжалостного врага.
– Тебе спасибо, – говорю и задыхаюсь от нежности, когда снова гладит по спине и легко целует в губы.
Больше слов сейчас не найду, как бы не хотелось. Только жмурюсь от удовольствия и согреваюсь в его руках.
– Гудок. Слышишь? – шепчет он. – Трамвай близко, идем.
Нужно вставать, а мне кажется, мы приросли друг к другу, как близнецы в утробе матери. Стыдно в моем возрасте быть настолько влюбленной. Первое чувство к сокурснику в академии меркнет и бледнеет, будто не было его. Краснею и смущаюсь, стоит капитану взять за руку и повести за собой через весь зал. Пола под ногами не чувствую, до сих пор боюсь, что это сон.
На пристани дует ветер с реки, над водой кружат белые птицы и, разрезая килем волны, в курчавых барашках пены плывет речной трамвай. Блики от воды рисуют мраморный узор на белом корпусе, длинные стекла крытой палубы тонированы черным. И только на корме небольшая площадка с сидениями у высоких перил ограждения.
– Никогда не была под навесом, – говорю Публию, – дальше кормы не уходила.
– Под навесом столы и диваны, – усмехается капитан, – там скучно.
Проходим через турникет, поднимаемся по трапу, и военврач уверенно тянет меня вдоль борта на корму. Посадка заканчивается, палуба вздрагивает, и я смотрю, как винты взбивают воду в белую пену. У Тарса особенный цвет – сине-зеленый. Говорят, на севере у истока изо льда нарезают кубы такого же оттенка, а потом строят ледяные города и крепости. А я нигде не была кроме столицы и того маленького городка, где работала отоларингологом.
Катер идет вниз по течению легко и весело, жемчужина речного вокзала уплывает от нас к линии горизонта. Публий обнимает меня за талию и говорит.
– Ты хорошо смотришься в маске и белом халате.
Смеюсь от неожиданности и смущения. Давно не слышала комплиментов, но от капитана почему-то особенно приятно.
– Спасибо, жаль я тебя не видела в белом. Всегда казалось, что форма больше идет мужчинам.
– Военная – да, – кивает он и становится серьезным. Чувствую, как напрягается, словно собираясь сообщить неприятную новость. – Ты помогла Торосу. Осмотрела, поставила диагноз, нашла нужный препарат и сделала укол. Быстро, я едва успел заметить его на камерах, входящим в процедурный кабинет, и добежать до вас. Не понимаю, почему поставила на себе крест, как на медике. Это твое призвание.
Не спорю, но и не соглашаюсь. Во мне поднимается жар от воспоминаний о том, кем была когда-то. Даже не наркотик, а часть меня, которую так и не смогла уничтожить.
– На мне крест поставили, – отвечаю капитану, – жирной чертой из строчек психиатрического диагноза…
– Его можно оспорить, – с нажимом говорит Публий, – вынести на медицинскую коллегию, потом подтвердить квалификацию…
Перечисляет все этапы, знаю их наизусть. Еще одна иллюзия, рассыпавшаяся прахом. Закрываю глаза и думаю, как умеют мудрецы. Отключившись от мира, не слыша и не реагируя ни на что вокруг. С холодом рассудка спорит желание жить и впервые его голос звучит громче.
– Давай попробуем, – замираю и не верю, что произношу это вслух, – я реализованная двойка вне кризиса. Все синдромы теперь неактуальны.
– Конечно, – улыбается капитан и снова крепко обнимает.
Палуба качается, катер набирает скорость, а мне кажется, это я лечу, закрыв глаза и слушая только ветер. Но вся моя сила и свобода стоит рядом в черном военном комбинезоне. Публий. Теперь он – моя жизнь.
В печали
Глава 1. Ярость
Наилий
Адреналин долбит по нервам и щекочет ознобом от затылка до поясницы. Холодно у ворот особняка, не смотря на раннее лето. Флавий не поднимает глаз от стриженного газона. Помог моей женщине сбежать. Друг ей позвонил, давно не виделись. Вот либрарий и рассказал ей про калитку в ограде.
– Рэм, чтобы больше ни одной дыры по периметру! – рычу на майора службы безопасности.
– Виноват, Ваше Превосходство, – он тоже опускает взгляд, – исправим.
Поздно уже исправлять, упорхнул Мотылек. В дом привел, все для нее сделал, а позвонил лысый мозгокрут – и нет у меня женщины. Глупо ревновать, не было ничего между ними, невинной Дэлию взял, но легче от этой мысли не становится. Никогда до конца не понимал мудрецов. Дэлия настолько другая, что не знал, с какого бока подходить. Радовался, что ей плевать на звание, статус, и оказалось, что зря. Какими бреднями ее сманил Создатель? Ради чего она уехала в четвертый сектор?
К Агриппе.
От одного имени выброс адреналина становится запредельным. Скоро руки задрожат, и через пелену перед глазами буду видеть одних врагов. Безжалостно долбить их посохом в кровавую пену, пока не упаду от усталости. А резерв сил у меня огромный.
– Флавий, за мной.
Думаю, что говорю тихо, но охрана напрягается. Бесшумный конвой тенью скользит шаг в шаг по ступеням крыльца через атриум на лестницу. Следят и ждут, что буду делать, чем злят еще сильнее. Бурлит коктейль из гормонов, лишая остатков выдержки. Еще успею дойти до спальни и отдать пару приказов.
– Рэм, – говорю, не оборачиваясь, знаю, что идет следом, – машину сопровождения за ней до границы сектора. Доклад по форме.
– Есть, – летит мне в спину.
– Флавий, меня нет на сутки. Ни для кого. Все вопросы в заморозку или главам служб. Тебе ясно?
– Так точно, Ваше Превосходство, – чеканит либрарий, а мне кажется, зубами стучит. Заставляю себя отвернуться от побледневшего помощника. Даже если нос сломаю, не успокоюсь. Дергаю дверь и ныряю внутрь, отсекая громким хлопком десяток любопытных взглядов. Тишина пустой спальни давит на плечи, гнет тяжестью и выворачивает от боли на изнанку. На простынях остался запах, в шкафу висят платья, а в холодильнике мясо, которое хотел сегодня приготовить. Для кого теперь? Что пошло не так?
На один день оставил! На один проклятый всеми несуществующими богами день!
Судорога катится волной и бьет в затылок. Зажимаю крик стиснутыми зубами. Кулаки давлю до спазма. Нельзя орать! За дверью еще толпа любопытных, пусть уйдут. Катятся в бездну все! Жалостливый дурак Флавий, упрямый баран Рэм и психованный ублюдок, возомнивший себя создателем! Светоч Великой Идеи, последняя надежда системы на обновление. Рухнет без него все! Как же! Нужно было его из окна выбросить, а не Телепата!
Закат гаснет за окном, и включается автоматика. Стекла темнеют, зажигается свет, а климат-система добавляет тепла. Дэлия мерзла ночью, для нее изменил настройки. Под руку попадается стул и летит во внутренний блок климат-системы. Грохот, как выстрел, как спущенный курок. Мою защиту пробивает, и открывается бездна. Ну что, демоны, соскучились?
Посох ложится в руку и с шипением раскладывается. Адреналин достигает черты, за которой только смерть, я один выдерживаю такую концентрацию. За волной жара сразу лед. Кристальная чистота в голове с одной единственной мыслью – крушить.
Тело становится послушным, текучим, гибким. Спальня заполняется грохотом разносимой в щепки мебели. Качается на проводе сбитый светильник, заставляя тени плясать по белым стенам. Они толпой обступают меня со всех сторон, вынуждая отбиваться. Боль можно заглушить только другой болью. До звона в забитых мышцах. Пока в руках еще можно удержать посох.
Флавий
– Он там все разнесет, – вздыхает Рэм и качает головой, – Флавий, вот объясни мне, какого лысого гнароша ты полез, куда не просили? Девочку пожалел? Нашел кого. Эта хитровышморганная дарисса мне тут и про таблетки, и про прокладки, и чего только не рассказывала, чтобы улизнуть, а ты ей дверь открыл.
Еще меня безопасность не отчитывала за решения. Но тут возражения застревают где-то в глотке и даже не просятся на язык. Виноват. Представить не мог, что этим закончится. Сестру вспомнил с ее тираном-любовником и пожалел. Не нужно было?
Грохот за дверью спальни генерала становится громче. Звона не слышу. Если хозяин добрался до окон, то пробить бронированное стекло не смог. Уже неплохо. Не посечет осколками. Но Публию Назо все равно придется звонить. Военный хирург не только раны зашивать умеет, но и с душевными страданиями знает, что делать.
Вдвоем мы с Рэмом остались на этаже. Своих бойцов майор выгнал сразу же. Да, они надежны и проверены по десять раз, но не каждый день генерал выходит из себя. Не знаю теперь, когда вернется.
– Кто ж знал…
– Я знал, – обрывает Рэм, – я бы сам ее выгнал. Чем думал командир, когда тащил в особняк шизофреничку?
– Это не нам обсуждать, – цежу сквозь зубы и смотрю на начальника службы безопасности.
Давно у него голова кружится от вседозволенности. Чуть ли не в туалете камеры повесил, и глаз с генерала не спускает. Я всегда держал при себе мнение о ненормальности такого служебного рвения, но сейчас майор действительно не видит границ.
– От женщины его в постели защищать собрались?
Майор раздувает ноздри и наклоняет голову, отчего его длинный нос напоминает клюв хищной птицы.
– Ты забываешься, лейтенант.
Говорит тихо и недобро сверкает на меня глазами. Спина против воли вытягивается еще сильнее. Я тоже вырос в горах, меня просто так не продавишь. Да Рэм и не собирается. Любовь к Его Превосходству болезненная, но она есть и выходит в авангард.
– Звони капитану Назо, – говорит безопасник, – и топай в кабинет. В ближайшие сутки там твоя линия фронта, а я здесь побуду. Может, дождусь доклада от сопровождения, что машина Создателя повернула назад.
Боюсь, что машина вернется ни с чем. Женщины склонны менять решения, но, кажется, мудрец Мотылек не совсем женщина.
Публий
Давно должен был привыкнуть к звонкам среди ночи, но каждый раз дергаюсь. Вот и сейчас, еще не открыв глаза, шарю по крышке тумбочки, цепляю гарнитуру и кое-как вешаю на ухо:
– Слушаю.
А хотел сказать совсем другое. Послать далеко и грубо, но рядом спит Диана, свернувшись клубком у меня под боком.
– Капитан Назо, – голос либрария доводит до изжоги.
Я понимаю, что у Флавия рабочий день никогда не заканчивается, но мне утром на смену, а я не спал сутки. Тьер! На этой планете вообще знают, что такое здоровый сон?
– Лейтенант Прим, давай быстрее и короче, – грубо обрываю его.
Флавий сопит в динамик гарнитуры, а у меня глаза закрываются. Нет, с такой реакцией ему в ПВО нельзя! Все самолеты и ракеты зубами прощелкает.
– Вы можете приехать в особняк прямо сейчас? – наконец, спрашивает он.
Кхантор бэй! То-то не Наилий сам звонит.
– Что случилось?
– Пока ничего, но может, если не поспешить…
Юлит и изворачивается, как глист в прямой кишке.
– Я просил короче, – не выдерживаю я.
– Его Превосходство разгромил комнату, уже час не отвечает на звонки и не открывает дверь.
– Ясно. Жди.
Ничего мне не ясно, но из Флавия даже клещами лишнего слова не вытянуть. Тем более по телефону. Последние реплики будят Диану, и мудрец разворачивается ко мне, укладывая кудрявую голову на плечо:
– Ты куда?
Ловлю пальцами прядь-пружину и целую. Разве не глупость сбегать ночью из постели от женщины и менять тепло ее тела на холод обивки сидения машины?
– К генералу нужно ехать. Я утром позвоню.
Она сонно урчит и закрывает глаза. Серебристый свет ночного спутника превращает кожу Дианы в мрамор, делая совершенной и без того прекрасную фигуру. Вернусь, нарисую вот так, лежащую поверх белых простыней. Жаль, не хватит таланта остановить мгновение во всей его чистоте и нежности, но я попытаюсь.
Одеваюсь быстро, как по тревоге, на ходу застегивая липучки рубашки, и забираюсь в комбинезон. Может быть, зря, нужно было в гражданке или сразу в медицинской форме, но гадать некогда. Если Наилий воюет против собственного дома, то стоит спешить.
Уже в машине, отъезжая с парковки, вспоминаю про Мотылька в особняке. Не попала ли ненароком под горячую руку, и не к ней ли на самом деле меня зовет Флавий? Мудрецы не самые простые в общении цзы’дарийцы, а у генерала бывают срывы, но верить все равно не хочется.
Выезжаю на трассу, перевожу управление в автоматический режим и набираю номер либрария:
– Лейтенант Прим, – давлю, не давая опомниться, – а теперь четко и правдиво, что случилось?
Флавий выдыхает, как мне кажется с отчаянием, а потом шепчет в гарнитуру:
– Дарисса Дэлия ушла.
Бью по тормозам, падая грудью на руль, слышу, как визжат тормозные колодки, и вспоминаю такой же визг из ночных кошмаров. Авария на мосту, отнявшая у меня Флору, заснятая со всех камер и ракурсов. Мотылек ушла. Наилий разнес комнату.
– Как? – хрипло спрашиваю и прочищаю горло. – Как она могла умереть?
– Нет, нет, – частит либрарий, – она жива. Уехала в другой сектор вместе с мудрецом Создателем.
Кладу голову на скрещенные руки и жду, когда выровняется давление и пройдет шум в ушах. А рычу в гарнитуру очень зло:
– Ин дэв ма тоссант, Флавий, выражайся яснее!
– Виноват, капитан Назо.
Срываю девайс и бросаю на пассажирское сидение. Мимо проносится, сигналя и ослепляя фарами, поздняя попутка. Переработал, нервы шалят. Скоро буду, как Наилий, слышать одно, а думать только так, как хочется. Но с чего ему психовать? Не первая женщина сама уходит от генерала. И все, чем он раньше ограничивался – три глотка Шуи и другая женщина. Странно. Или я чего-то не понимаю, или либрарий не то говорит.
К особняку подъезжаю прямо к воротам и молча киваю охране, чтобы пропустили на территорию. Частый гость здесь, узнают и не задают вопросов. Основное освещение по периметру уже погасили, оставив только красное дежурное. Особняк подслеповато щурится на меня редкими неспящими окнами. Для рядовых и офицеров, живущих на втором этаже, команда «отбой» давно прозвучала. Свет горит в спальне Наилия, гостиной на третьем этаже и каморке майора Рэма на первом. Если официальная тень Его Превосходства не спит, значит, с генералом и правда не все в порядке. Забираю из багажника медицинский кейс и поднимаюсь по ступеням крыльца к застывшему в дверях либрарию.
– Где он? – без приветствий и предисловий, общались уже сегодня.
– В спальне, – докладывает Флавий, – замок мастер-ключом открывается, но сама дверь заблокирована.
Если мебель разнес, то и баррикаду мог соорудить, с него станется. Соваться сейчас к Наилию все равно, что добровольно сдаваться в плен к гнарошам. Лучше сдохнуть.
– Понял тебя, Флавий. Стакан и кипяток, как обычно, на кухне?
– Я уже приготовил напиток, – признается либрарий и опускает глаза, – только предложить не решился.
Всем бы таких догадливых помощников, а Флавию чуть больше смелости.
– Ну, пойдем, – вздыхаю я, – попробую с ним поговорить.