Наилий
Проспаться и протрезветь не успеваю. Открываю глаза и вижу, как потолок то прыгает, то закручивается спиралью. Климат-система не включилась, и теперь в воздухе висит пар и кислый запах Шуи. Темно в спальне, рядом кто-то сопит и дышит, а я пытаюсь вспомнить, не напились ли мы вчера с Публием настолько, чтобы я приволок в особняк женщину? Вроде разговоры были не о том. Раздеться до домашних штанов я успел, а что было дальше? Храпит. Вряд ли это женщина. Поворачиваюсь на матрасе, давая объемному датчику повод сработать и выкрутить прозрачность окон на максимум. Лучи светила освещают комнату и спящего рядом со мной Публия. Отлично! Утренние объяснения с капризной красоткой не состоятся.
От Шуи мучает жажда, и я бреду в ванную глотать холодную воду из крана. Долго потом держу голову под струей, но трезвее не становлюсь. Надо было больше пить! Провалялся бы в отключке до вечера, а так, промаявшись кошмарами, буду слоняться по этажу и вздрагивать каждый раз, когда почудится стук женских каблуков по паркету. Не вернется она. Я устал думать, что я сделал не так, в чем виноват. В живых должен был оставить убийц, чуть не задушивших во сне мою любимую женщину? Или что? Если так хотела в город съездить, почему мне не сказала? И Рэм промолчал, что просилась. Когда не нужно лысого соглядатая не заткнешь, а тут поразительная сдержанность. Выключаю воду и вываливаюсь через открытую дверь обратно в спальню. Назо спит, и будить его почти зверство, пусть отдохнет. Телефон я еще вчера отключил, Флавия предупредил, никто не должен беспокоить. Виликусов сегодня тоже не будет, а потому иду на кухню и встаю к плите.
Можно, конечно, достать все, что есть в холодильнике и съесть, но это скучно. Тесто на лепешки я и с закрытыми глазами заведу, а пожарить их много ума не нужно. Смешиваю, как положено, сначала жидкие ингредиенты, а потом засыпаю муку. Солю всегда на глаз, но на белую горку вместо прозрачных кристаллов соли падают три щепотки смеси перцев, красной пылью разлетаясь по чашке. Тьер, надо же было перепутать. Верно говорят, что нет ничего опаснее для пищеварения, чем злой повар. Или пьяный, как в моем случае. Размешиваю тесто ложкой, рисуя цветные узоры. Плевать, пока не пожарю, не узнаю, съедобно или нет. Масло скворчит в сковородке, и от аромата жареной лепешки сводит пустой желудок. Цепляю пальцами раскаленный кругляш прямо из пузырящегося жира и откусываю. Нормально, даже интересно. Дэлии бы понравилось.
Думал, что готовка успокоит, но нет. Адреналин снова подскакивает, жара от плиты не чувствую, озноб бьет. В моем пустом доме теперь всегда будет зима. Инеем ляжет пыль на кожаные диваны, и паутиной, как изморозью, пауки заплетут углы. Так долго искал свою женщину и остался один. Головой в стену буду биться, не поможет. Позову назад – не вернется. Отомстила мне Вселенная за всех, кого в бездну отправил. Теперь сам рад там оказаться.
Публий
Запах жареных лепешек на весь особняк. Понятно, куда делся Наилий. Тру опухшие глаза и щурюсь на циферблат на стене. Первая половина дня, мало мы спали. От слабости шатает даже лежа, а от привкуса Шуи тошнит. Обещал Диане позвонить утром и проспал. Извелась там уже, наверное, сидит с листами в руках и ждет страшных предсказаний о моей смерти. Вешаю гибкую дужку гарнитуры на ухо и набираю номер с планшета.
– Публий! – выкрикивает она в трубку, а я морщусь от громкого голоса.
– Диана, я задержусь, – сравниваю в уме степень опьянения и оставшийся во фляге напиток, – до вечера. Не скучай, сходи в город погулять, карточка в кармане…
Но мудрец взволнованно перебивает:
– С тобой все в порядке? У тебя странный голос.
– Я пьян, милая, – говорю и чувствую, как улыбка растягивает губы, а голос становится ласковым, – мне чуть хуже, чем отлично. Я тоже соскучился с этими сменами, дежурствами бесконечными. Потерпи, я скоро вернусь.
Мудрец вздыхает, и я представляю, как запускает пальцы в кудри, пытаясь разделить тугие пружинки.
– Делай, что должен, – шепчет она, – а я буду ждать. Я люблю тебя, Публий.
– Я тоже тебя люблю, – эхом повторяю и молча слушаю короткие гудки.
Аромат жареного становится резче, оборачиваюсь и вижу Наилия с тарелкой в руках. Губы плотно сжаты, в глазах лихорадочный блеск, а вместо генеральской осанки – понуро опущенные плечи.
– Наилий?
– Уезжай домой, – глухо говорит он, – к любимой женщине. Не надо здесь со мной. Я давно не кадет, стреляться не буду.
Значит, все слышал, и гадай теперь, о чем подумал. Помню, как невыносимо было после трагедии с Флорой смотреть на влюбленные пары в парке, слышать их воркование, видеть, как целуются украдкой. Каждая чужая улыбка ножом резала по незаживающей ране. Напоминание о том, чего у тебя нет, и никогда больше не будет. Это не зависть, а боль.
– Куда я пьяный поеду? – пытаюсь отговориться, но генерал включает «полководца»:
– Я распоряжусь, тебя отвезут и машину к медцентру пригонят.
А он тут остальные комнаты разнесет? По дрожащим пальцам понятно, что ничего не прошло, и внутри по-прежнему клокочет, каким бы спокойным не выглядел. Проклятое интернатское воспитание. Мертвецы разговорчивее. Всю ночь из него слова тянул, как мог, а он о службе, да о службе.
– Наилий, я никуда не поеду, – отвечаю твердо, насколько позволяет заплетающийся от Шуи язык, – ты пить будешь? Садись, сейчас налью. Один собрался все эти лепешки есть?
Упрямее генерала разве что я и Рэм. Наилий наклоняет голову, а я, наоборот, сажусь и вытягиваю спину. Если решит силой вытолкать, будет ему несостоявшаяся драка. Для поединка мы оба слишком пьяны. Но с генералом и, правда, что-то не так. Никогда бы не узнал в этом тихом и раздавленном цзы’дарийце того майора Лара, что прилетел на равнину с горного материка. Зубами выгрызал свое генеральское звание. В спину летело издевательское «горный мальчик», а он всегда держал ее прямо. Неужели сейчас из-за женщины вот так? На самом деле влюбился?
– Уезжай, – тихо повторяет он, – я сам.
– Катись в бездну! Сам он, – дергаюсь и вскакиваю на ноги, едва удержав равновесие. В глазах темнеет, но я успеваю схватиться за тарелку с горячими лепешками. Боль от ожога разгоняет темноту в глазах.
– Садись! – приказываю, окончательно обнаглев. – Поедим и будем убираться. Давно мусор выносил и тряпкой махал, Ваше Превосходство?
Наилий подчиняется, усаживаясь на матрас. Шарюсь в обломках, выискивая, что можно положить на колени вместо стола. По деревянным останкам уже не угадаешь, тумба была или изголовье кровати, но сойдет. В полях есть удобнее, чем в разгромленной спальне генерала. Зато лепешки обязаны быть вкусными. Откусываю первую и чувствую, как от перца на глаза наворачиваются слезы. Икаю и давлюсь, бессмысленно высматривая, чем можно запить, а Его Превосходство вдруг широко улыбается:
– Переперчил немного.
Точно влюбился.
Флавий
Здание генштаба очень старое, сейчас так уже не строят. Высокие потолки, огромные комнаты. Снаружи сплошное архитектурное излишество с лепниной, стрельчатыми арками окон и витражами, а внутри после реконструкции все тот же безжизненный металл и стекло. По мне, от него комнаты, похожие на залы для бальных танцев, стали еще больше и холоднее. В западном и восточном крыле поставили перегородки, и там теперь уютно, но генералу Инструкцией не положено иметь маленькую приемную. А моим мнением в принципе никто не интересовался.
Дверь в кабинет Его Превосходства закрыта, в приемной на стульях для посетителей пусто. В помещении только тихий гул работающей климат-системы и нервный стук моего сердца. Сижу за столом, как одинокий астероид на задворках галактики, и угрюмо разглядываю электронные письма на планшете.
Стоит генералу исчезнуть на день, как тут же появляются вопросы, которые без него не решаются. Я давно копирую старые ответы и вставляю их в новые письма, но поток не уменьшается. Тоже, что ли, Шуи себе сварить и впасть в беспамятство на сутки, чтобы никто не смог разбудить? Вздыхаю тяжко и опускаю голову, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки. Нельзя мне. Несколько мгновений отдохну и дальше буду почту читать. Не успеваю даже глаза закрыть, как загорается планшет и пищит гарнитура.
– Слушаю.
– Лейтенант Прим, это охрана. Тут генерал девятой армии приехал, рвется к вам мимо всех постов.
Замечательно. Доблестные бойцы боятся под генеральский гнев лезть, а мне не привыкать подставляться.
– Оставьте, не препятствуйте, – прошу охрану и встаю из-за стола, – я встречу.
Иду к двери через всю приемную нарочито медленно, печатая шаг по дорогому паркету из палисандра. Во всех остальных помещениях на полу ковролин, но Его Превосходство предпочитает натуральные материалы. Дождавшись, когда распахнется дверь, вытягиваю спину и приветствую Марка Сципиона Мора:
– Ваше Превосходство.
Хозяин девятого сектора ожидаемо зол. Глаза горят, извечные бакенбарды топорщатся и сам весь взъерошенный.
– Где он?
Если бы командир захотел рассказать о своем горе, он бы сам позвонил. Поэтому я ничего кроме стандартного ответа произносить не имею права:
– Его Превосходство на совещании, освободится к вечеру…
– Врешь, – шипит Марк Сципион Мор, – в зале для совещаний пусто, я был там. Технических сбоев в секторе нет, телефон просто выключен. Лейтенант Прим, я повторяю вопрос. Где он?
Поторопился я надеть летний комбинезон, холодно еще. Или это под взглядом полководца ознобом пробирает? От горных всегда веет особой стужей. Ветром с вечных ледников на вершинах гор. Зубы ноют, как не хочется неприятностей, но я упрямо повторяю:
– Его Превосходство на совещании, ему что-нибудь передать?
Генерал девятой армии делает ко мне ровно два шага, а мне кажется, что дышит в лицо и вот-вот укусит.
– Я не знаю, кто приказал тебе молчать, лейтенант, но я выясню, что здесь происходит.
Кожей ощущаю угрозу, привкусом крови от прокушенной губы. Сочиняю ответ, а Марк Сципион Мор замирает и сверлит меня взглядом, будто только что вошел и увидел. Вспоминает? Едва ли. Слишком я мелкая рыбешка. Разве что случайно два дня назад прошел мимо меня в коридоре собственного особняка перед Советом генералов.
– А не тот ли ты Флавий Прим, которого подозревали в предательстве?
От напряжения превращаюсь в камень. От озноба вот-вот застучат зубы, но пока выдержка еще при мне, отвечаю как можно спокойнее:
– Так точно, Ваше Превосходство, но все подозрения сняты.
Краем глаза слежу за генералом и готовлю аргументы, чтобы отбиваться от подозрений. Нет здесь никакого заговора, не в этот раз, но хозяину девятого сектора не до меня.
– Демоны знают, что такое, – тяжело выдыхает генерал и отворачивается.
Бормочет под нос тихо, но я все равно слышу про бесконечные покушения и проклятых мудрецов. Понимаю, как такое отсутствие выглядит после взрыва горной резиденции и погони на катерах, но ничего не могу сделать. Если Марк Сципион Мор узнает о запое командира, то только не от меня.
– Кивни хоть, он жив? – с тоской в голосе спрашивает генерал.
Хотел бы, но сам не знаю и беспокоюсь ничуть не меньше. Виноватым себя чувствую и не могу понять: Дэлия хотела сбежать, а я ей только помог? Или, наоборот, своими словами о калитке и тиране подтолкнул к решению? Лучше бы командир меня обратно в клетку посадил, там молчать проще.
– Жив, – киваю я, надеясь, что не совершил чего-то непоправимое.
– Хорошо, – расслабляется генерал, – большего мне от тебя и не нужно. Прощается, наклонив голову, и уходит из приемной, а я возвращаюсь за стол с чувством, что возненавижу этот день и долго потом буду помнить.