вонка от любимого, что если люди друг друга любят, то они должны набраться терпения и ждать… ОН даже сказал, что Эвелина Ганская ждала Бальзака ровно двадцать лет, что любимая женщина Тютчева ждала его тоже ни много ни мало, а десять лет. Но ОН позабыл сказать, что любимая женщина Тютчева, Денисьева, так и не дождалась своего любимого: умерев от сердечного приступа, а точнее от одиночества и боли. А еще ОН забыл, что он не Бальзак, а я не Эвелина Ганская. Я хотела закрыть дверь, но он подставил ногу, чтобы я не смогла этого сделать. Он сказал, что приехал ко мне навсегда. Я набралась смелости и сказала, что ничего не хочу. Ничего. Я до сих пор не знаю, на какой срок он тогда приходил. На день, на неделю, на месяц… Я не пускала его в квартиру, и он с силой меня отпихнул. Он вошел так же, грубо, как когда-то, восемь лет назад, он вошел в мою жизнь. Совершенно бесцеремонно, думая только о себе, о своих интересах. Я просила его уйти, но он открыл чемодан, из которого полетели рубашки, галстуки, трусы, и сказал, чтобы я освободила ему место в шкафу, потому что в этой квартире должно быть его собственное место. Он требовал, чтобы я освободила ему также место на лоджии, куда он сложит свои, вернее, наши семейные удочки. Он назвал эти удочки семейными.
Мол, наше совместно нажитое имущество начинается с удочек. А затем позвонила его теща. Она поинтересовалась, для чего ее зять забрал из дома свои вещи. Мне стало страшно: он даже не объяснился… А ведь он так и по жизни жил… Без объяснений. Он сказал теще, что он устал, что вернется только в том случае, если его будут уважать и хорошо к нему относиться. Это значит, что, едва переступив порог моей квартиры, он уже думал о возвращении. Ему нужно было просто успокоить мой бунт. Ему нужно было сделать меня покладистой и безропотной, такой, какой я была эти страшные восемь лет одиночества. Я по-прежнему просила его уйти, но он не уходил. Он снял свои носки и потребовал, чтобы я немедленно их постирала. Потому что теперь мы муж и жена, а жена обязана обстирывать мужа. Я стояла, словно во сне, и крепко держала его носки. Еще бы год назад я бы восторженно их стирала, сушила, бережно гладила утюжком и радовалась, что мне досталась великая честь прикоснуться к чему-то личному и даже можно сказать интимному… Уже в который раз я поняла, что все эти годы я просто ждала, а он жил. Наверно, именно в этом и было наше отличие. Я внимательно посмотрела в его глаза и увидела, что передо мной стоит не мужик, а типичный рохля, который годами, до самой старости будет тянуть жилы из обеих женщин, не в силах отважиться кардинально изменить свою жизнь. Жене он морочит голову тем, что задерживается на работе и вкалывает на благо семьи.
Любовнице обещает развестись, но только не сейчас, только немного позже. Мне даже вспомнился фильм с Олегом Басилашвили «Осенний марафон», где герой мечется межу двумя женщинами, мучая обеих и мучаясь сам. Но по складу мужского характера он обыкновенный рохля. Он никогда и ни на что не сможет решиться и с облегчением воспринимает ситуацию, когда что-то избавляет его от необходимости принять хоть какое-нибудь решение. Бег по замкнутому кругу. Так же и ОН, мой любимый. Погряз во вранье и продолжает врать.
А ведь счастье нуждается в верности, потому что без нее счастья попросту может не быть… Я твердо сказала: «Уходи». Но он не отреагировал на мою просьбу, он повторил, чтобы я шла стирать носки.
Я не выдержала. Я и сама не понимала, что делала в тот момент. Я схватила ружье, лежавшее рядом с удочками, которое по всей вероятности тоже было нашим первым семейным имуществом, нацелилась на любовника и выстрелила.
Я не помнила себя. Я совершенно себя не помнила… Когда я очнулась, он был мертв. Я подошла к телефону и вызвала милицию. А потом выстрелила в молчащий телефон и почувствовала себя свободной.
Елена Михайловна замолчала и трясущимися руками взяла стакане водой. Отпив несколько глотков, она поставила стакан обратно и судорожно смяла платок.
– Я поняла, что не могу сидеть сложа руки в квартире рядом с трупом в ожидании милиции. Я взяла наше «семейное» ружье и спустилась вниз.
Сев на лавочку, я посмотрела на часы, обняла ружье и принялась ждать милицию. Рядом с подъездом стоял джип, в котором сидел хозяин этого дома. Он приехал к своему товарищу. Увидев плачущую женщину, обнимающую ружье, он удивленно спросил, какого черта я тут делаю. Я сказала, что жду милицию, тогда он открыл заднюю дверь и пригласил меня в машину. Так я и очутилась в этом доме и в этой семье. Именно поэтому я служу хозяину верой и правдой и забочусь о его единственном ребенке.
– А вы были знакомы с его женой?
– Да. Она была очень хорошая женщина и достаточно мудрая…
– И как она отнеслась к тому, что он привез вас в этот дом?
– – Я же сказала, что она была достаточно мудрая.
– Но ведь теперь вы можете вернуться в ту жизнь и попробовать жить на свободе. Прошло слишком много времени. В вашей квартире уже давным-давно живут другие люди, а вас конечно же никто не ищет. Уже и срок давности преступления истек.
– Я не хочу той жизни. Я не была за воротами этого дома почти двадцать лет. Мое место тут. И умру я тоже тут… – Заплаканная женщина покачала головой.
– Ерунда! – возмутилась я. – Вы еще сможете стать счастливой. А я вам помогу, если вы поможете мне как можно быстрее отсюда сбежать.
Я помогу вам с покупкой квартиры. У вас есть какие-нибудь документы?
– Нет. А кто их здесь будет проверять?
– Бог мой, у вас даже нет паспорта? Я и с этим вам помогу. Среди моих поклонников есть весьма влиятельные люди.
Елена Михайловна вновь отрицательно покачала головой и встала.
– Я и сама не знаю, зачем рассказала тебе все это. Мое место здесь. Я здесь словно в монастыре.
Я ушла из людского мира и не испытываю в нем ни малейшей потребности.
– Но ведь это сумасшедший дом… Неужели вы и вправду считаете, что ваше место среди сумасшедших?
– А я и сама сумасшедшая. Я же убила человека…
– Вы не сумасшедшая. Вы сделали все правильно. На вашем месте я бы поступила точно так же.
Я подошла к окну.
– Там, за этим забором, совсем другая жизнь.
Там люди ходят по магазинам, водят детей в школу и детский сад, читают газеты, обсуждают последние события, любят и создают нормальные, полноценные семьи. Возможно, вы еще встретите человека вашего возраста, который обязательно вас поймет и с которым вы обретете душевное спокойствие.
– Я покинула мир мужчин и не хочу в него возвращаться.
– Но ведь ваш пример единичный…
– Единичный?! Мой пример массовый. Просто не все убивают. Одни ждут до самой смерти и даже умирают с глазами, полными ожидания.
Другие находят в себе силы, чтобы все прекратить, и плачут до конца жизни. Третьи пытаются выйти из глубокой депрессии, сойдясь с первым встречным для того, чтобы забыться.., а четвертые никогда не смогут убить, они сами кончают свою жизнь самоубийством.
– И все же вы женщина с тяжелой судьбой.
Именно поэтому вы должны понять меня. Я не ушла из мира мужчин. В этом мире у меня есть любимый человек, который очень сильно меня любит и переживает из-за того, что я бесследно исчезла.
– Он женат?.
– Он вдовец. Подумайте. Не отказывайте мне сразу. Если вы организуете для меня такой пустяк, как побег, я смогу сделать для вас очень многое. И никто никогда не поинтересуется вашим прошлым. Никогда.
Неожиданно для самой себя я погладила домработницу по седым волосам и поцеловала ее в щеку.
– Подумайте, – еще раз повторила я и перевела разговор на другую тему. – Я так понимаю, что уже обед. Где я смогу поесть?
– В столовой вместе с Лешиком. Сейчас я вам накрою. Лешик сегодня даже не завтракал. Ждал вас. Через несколько минут все будет накрыта – Хозяин еще спит? – как бы невзначай поинтересовалась я.
– Хозяин спит. Я думаю, он проснется только к ужину. У нас в доме ночевали его гости, поэтому вы будете обедать не одни.
– Да мне какая разница, – едва заметно улыбнулась я и подумала о Максе.
Глава 10
Как только я вышла из кухни, сразу же столкнулась с идущим по коридору уродом.
– Привет! – весело приветствовала я его и похлопала по уродливому плечу. – Где твоя псина?
– В ком-на-те.
– Что ж так?
– Она пе-ре-нервни-ча-ла и ре-ши-ла отдохну-ть.
– Хорошее дело. Мне очень приятно, что ты так заботишься о своих близких. Ты ей подушку под голову постелил?
– За-чем?
– Да так, чтобы ей удобнее было. Кстати, а почему ты не завтракал?
– Те-бя ждал. А ты че-го та-кая весе-лая?
– По тебе соскучилась, – решила я порадовать урода, Урод и в самом деле повеселел и, похоже, даже смутился. Он переминался с ноги на ногу, залился алой краской, словно только что сваренный уродливый рак.
– Ой, да ты покраснел…
– – Я застеснял-ся.
– А я и не думала, что ты это умеешь.
Немногим позже мы мирно сидели в столовой и наблюдали за тем, как Елена Михайловна хлопочет по хозяйству. Она принялась сервировать стол, предварительно покрыв его накрахмаленной белоснежной скатертью. После нашего откровенного разговора я очень прониклась к этой по-своему несчастной женщине и уже не держала на нее зла. Вполне возможно, она откажет мне в помощи и не придаст моей просьбе значения. По-человечески ее можно понять. Эти люди стали ей самыми близкими и дорогими. Это ее жизнь, ее судьба.
Пахал дал ей крышу над головой, спас от тюрьмы и доверил ей воспитание своего единственного сына. Это ее семья, а предают семьи только нелюди. Семью можно оставить, можно из нее уйти, но только не предать… Тот шаг, на который я ее толкаю, равносилен предательству, и она вряд ли его изберет. И будет права.
– Па-па не проснул-ся? – поинтересовался урод у домработницы.
– Спит. Он вчера очень хорошо выпил. Ты же знаешь, после каждой великой пьянки он спит до самого вечера. Я не буду его будить, пусть хорошенько выспится. Когда проснется, накрою ему отдельно. – При воспоминании о пахане мне стало невыносимо муторно и я чуть было не свалилась со стула. Они еще не знают о том, что пахан никогда не зайдет в столовую и не потребует свою порцию, что его больше нет, он никого не побеспокоит своим присутствием. Они еще не знают. Увидев Макса, я облегченно вздохнула. Макс был не один. Рядом с ним сел мордоворот по имени Женька. Значит так называемых гостей ночевало двое. Но тогда кто же был тот, с которым мне довелось встретиться на