В нескольких метрах от меня горел врезавшийся в дерево самолет, а ко мне полз обожженный Макс. Значит, при приземлении я просто вылетела из самолета, как тряпичная кукла, а Макс находился в нем до победного. Я лежала на каком-то лугу и с ужасом наблюдала за горящим самолетом.
Я не верила, что мы остались живы. Не верила, пока ко мне не подполз Макс. Я попыталась встать, но у меня ничего не получилось. Что-то случилось с ногами. Вернее с одной, правой.
– Ты жива? – с трудом спросил Макс и сел рядом со мной.
На его красивом лице не было ни царапинки.
Зато обожженные руки напоминали сплошной волдырь. Кожа на них отошла от мяса и обуглилась.
– Жива, – простонала я и почувствовала, что глотаю собственную кровь, текущую из носа.
– У тебя нос сломан.
– Что?
– Нос болит?
– Я уже сама не знаю, что у меня болит. Наверно все. Что у тебя с руками?
– Подгорели. Ты встать сможешь?
– У меня что-то с ногой. Может, я ее тоже сломала? Еще мне кажется, что у меня сломаны ребра. Там, где ребра, такая сильная боль…
Пламя от самолета становилось все меньше и меньше, а это значит, что давящая на нас темнота становилась все сильнее и сильнее. Боль в ногах казалась невыносимой. Я попыталась подняться, но не смогла. Стало еще хуже и еще больнее. Но я знала, что должна встать. Встать и помочь обгоревшему Максу. Он протянул мне руку, но как только я до нее дотронулась, громко закричал, перевернулся на спину и стал кататься по мокрой траве.
– Прости меня, пожалуйста, прости… – бормотала я, сплевывая собственную кровь. – Прости… У тебя же руки обгорели… Тебе больно… Там ведь кожа почти слезла… Она как гармошка… Ради бога прости…
Макс не отвечал, по-прежнему катался по траве и кусал и без того окровавленные губы. Я не сомневалась в том, что сейчас у него болевой шок.
Он ничего не видит, не слышит и вообще не понимает, что происходит. Нужно переждать, больше я ничего не могу сделать. Наконец Макс пришел в себя, подполз ко мне и лег рядом.
Мы лежали на мокрой траве, касаясь плечами друг друга в мокрой, порванной и окровавленной одежде, оба мирились с раздирающей болью и наблюдали за тем, как догорает самолет. Дождь перестал. Но нам это было безразлично. Я лежала с открытыми глазами и мечтала о том, чтобы вновь потерять сознание. Если я потеряю сознание, то не буду чувствовать боль. Уж слишком она резкая и невыносимая. Собрав остатки сил, я прощупала свои ребра и с облегчением вздохнула. Переломов не было.
– Что там у тебя? – спросил Макс.
– Переломов нет.
– А ноги?
– Мне кажется, нога сломана.
– Нос тоже сломан.
– Это значит, что у меня теперь будет кривой нос?
– Хрен с ним! Главное, что ты осталась жива.
– Я больше не могу выносить боль, – почти плача сказала я и тихонько всхлипнула.
– Терпи. Ты же сильная. Ты даже не представляешь, какая ты сильная. Так играть может только сильная женщина. Я когда тебя первый раз по телевизору увидел, чуть не обалдел.
– Правда?
– Правда.
– А почему ты не говорил мне об этом раньше?
– Не знаю. Я говорю тебе об этом сейчас.
– Это потому что мы умрем? – спросила я довольно спокойно. Сейчас я продала бы свою душу дьяволу за единственную таблетку обезболивающего.
– Ты что такое говоришь?!
– Но ведь мы даже не можем встать. Я не могу остановить носовое кровотечение. Я не могу успокоить боль. Я вообще ничего не могу. Ничего. Наверно, скоро у меня начнется агония и я умру. Тут нет ни больниц, ни людей. Тут вообще никого нет.
Мы даже не знаем, где мы находимся и придет ли к нам помощь. У нас нет воды и пищи. Скажи честно, мы умрем?
– Наверно, очень глупо не умереть в воздухе в падающем самолете, а умереть на земле.
– Глупо. А разве смерть бывает умной? Все люди всегда умирают по-глупому. Кого-то сбивает машина, кто-то теряет управление, кто-то тонет, кто-то умирает от элементарного гриппа… Это же глупые смерти. Так же и у нас.
– Мы выживем. Только немного отлежимся.
Когда сможем встать, сориентируемся и обязательно найдем помощь.
Я облизала сухие губы и почему-то поверила Максу. Он же сказал, что мы не разобьемся, и мы не разбились. Он сказал, что мы выкарабкаемся, значит, мы обязательно выкарабкаемся.
– Мне очень больно, – простонала я и закрыла глаза. – Я бы отдала все на свете, чтобы превозмочь боль.
– Потерпи. Боль можно перетерпеть, и она уйдет сама.
Вскоре мне стало совсем плохо. Мои стоны перешли в какие-то нечеловеческие звуки. Макс приподнялся и нежно поцеловал меня в шею.
– Девочка моя родная. Потерпи. Ну потерпи, скоро станет легче.
– Поцелуй еще.
– Что?
– Поцелуй еще… Твой поцелуй притупляет боль. Целуй.
Я не врала. Горячие губы Макса немного облегчали мою боль и возвращали память об уже позабытых ощущениях…
Глава 14
Огонь, охвативший самолет, уже погас, только едкий дым напоминал о том, что именно на этом месте произошла авиакатастрофа. Еще немного, и будет светать.
– Почему ты не замужем?
– Не знаю. Наверно, потому, что счастливых семей не бывает.
– А одиночество бывает счастливым?
– Я не одинока. У меня есть близкие и друзья.
– Ты знаешь, когда я увидел тебя в первый раз, я поразился тому, какое одиночество было в твоих глазах. Я еще никогда в жизни не видел женщины более одинокой, чем ты. Ни твоя слава, ни твой шумный успех не спасают тебя от одиночества.
– Одиночество – это состояние души.
– Не думаю. Мне кажется, что одиночество – это диагноз, и болезнь подается лечению. Даже если она длительная и затяжная. Я представляю, как красиво за тобой ухаживают мужчины. Наверно, они устраивают тебе уикенды, заказывают рестораны, дарят букеты из сотен роз. Не понимаю, почему ты одна. Почему твой мужчина не надел на твой палец обручальное кольцо и закатил пышную свадьбу.
– Потому что есть слишком много препятствий.
– Ерунда. Для настоящих чувств не существует препятствий.
– Если я останусь жива, Я обязательно выйду замуж и создам семью.
– Несчастливую?
– Не знаю. Какую получится.
– Наверно, у тебя будет пышная свадьба. Наверно, твое платье будет расшито жемчугом. Ожерелье из дорогих камней будет украшать твою хрупкую шею. Будет много прессы, гостей и много цветов. А еще будет много свечей, фейерверк в ночном небе и умопомрачительный свадебный торт. Ты должна заморозить в холодильнике кусок свадебного торта.
– Зачем?
– Есть такая примета. Пусть этот замороженный кусок торта лежит в холодильнике до самой старости. Если в семье начнутся какие-то проблемы, нужно достать этот кусок и немного от него откусить.
– Зачем?
– Тогда все неприятности вас покинут и в семье воцарится мир и спокойствие.
– Где ты такого набрался?
– Так моя бабушка учила мою мать, когда та выходила замуж.
– Но ведь тебя и в помине не было.
– Ну и что. Мне об этом мать рассказала.
– Ты веришь в приметы?
– Верю.
Я вновь сделала попытку подняться, но громко вскрикнула. Мне показалось, что я не только потеряла способность двигаться, но и дышать. Дикая боль сдавила грудь.
– Я хочу воды, – тихо сказала я и облизала пересохшие губы.
– Потерпи. Не нужно двигаться. Сейчас у меня перестанет кружиться голова и я смогу подняться. Я возьму тебя на руки, и мы двинемся дальше.
– Как ты сможешь взять меня на руки, если они у тебя обгорели? Господи, представляю, как тебе больно.
Полежав еще пару минут, он сел и, сморщившись от боли, вытянул мне свои обугленные руки.
– Ты сможешь тихонько податься вперед и лечь мне прямо на локти?
– Не смогу. Я обязательно задену твои кисти, и у тебя снова будет шок. Ты можешь умереть. Я без тебя пропаду. Я не хочу умирать.
– Я же тебе сказал, что мы не умрем. Как мы можем умереть, если мы уже пережили самое страшное.
– Самое страшное впереди. – Я почувствовала, что начинаю впадать в депрессию. – Мы умрем от болевого шока или от голода.
– Ты что, хочешь есть?
– Нет. Меня, наоборот, тошнит.
– Тогда давай пока не будем думать о еде.
– Давай лучше будем думать о том, как нам выжить.
– Хорошо, мы не будем думать о еде.. Но как нам не думать о воде? Хоть бы маленький глоток…
– Об этом тоже не нужно думать. Давай, попробуй лечь мне на руки.
Я напряглась, крепко закусила нижнюю губу и приподнялась, чтобы опуститься на руки Макса. Я не могу сказать, что я испытала боль. Я испытала нечеловеческую боль, и даже странно, что не потеряла сознание.
– Хуже не может быть! – заорала я.
В тот момент когда мое тело коснулось его рук, он заорал от дикой боли. Он не перестал громко орать даже тогда, когда я смогла продвинуться дальше.
Вытянув руки вперед, он встал с колен и понес меня на вытянутых руках, крича во весь голос от боли.
– Макс, брось меня! – истерично рыдала я. – Максимушка, родненький, брось меня, пожалуйста. Тебе же больно!
Но Макс не бросал. Он по-прежнему шел, а когда понял, что силы его оставляют, ускорил шаг и почти побежал.
– Макс, брось меня! Брось!
Я глотала слезы, перемешанные с кровью, которая все еще капала из носа, и смотрела на Макса глазами, полными восхищения. Когда он устал, он встал на колени и осторожно опустил руки к земле. Я закрыла глаза и перенесла свое тело на землю. И как я ни старалась, все же коснулась его обгорелых рук. Он вновь закричал, а затем лег рядом, тяжело дыша.
– Ну и чего мы добились? – не переставая плакать, спросила я.
– В смысле?
– В смысле того, что мы ничего не добились."
Кругом лес. И ни души. Ни воды, ни помощи. Сейчас ты потратишь последние силы, а затем они просто тебя покинут.
– Никогда не сдавайся. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
– Обстоятельства бывают разными. Сдаюсь не я. Сдается мой организм.
– Организм – это ерунда. Главное, чтобы не сдавалась воля. У тебя она есть. Я знаю. У тебя она есть, просто ты не хочешь к ней прислушаться.