Вставший тогда отвернулся и к окну отошел. И больше ни слова, зараза, не сказал. Лука еще топтался бестолково по комнате, разговорить пытался, но все как об стенку. В следующий раз Егор рот открыл, когда Лука Настю на кухне расспрашивал.
Лука только когда в машину сел и в контору поехал, припомнил, что за Катя. Ну да, была такая. Вроде светленькая. Егору понравилась. Кажется, он собирался с ней мутить, а она от ворот поворот дала. В памяти у Луки она сохранилась плохо: слишком близко эта Катя располагалась к смерти Егора, месячному запою и брошенным начальству на стол погонам. И тому, как родители Егора дважды Луку из петли доставали. Из петли в переносном, а с того света — в прямом.
Оба раза — по случайности. В первый раз батя Егора зашел забрать документы на следующий день после похорон, а Лука как раз только вены распорол и в ванну лег. Дверь, правда, забыл запереть спьяну. Зашили прямо на дому — батя у Егора военным фельдшером был, золотые руки у мужика, такой не то что порезы, голову обратно пришить мог — приросла бы.
Второй раз, на сороковины, Лука и сделать ничего не успел. Мама Егора сама к нему пришла — увидела на столе ругер начищенный, побелела и, не слушая оправданий, накинулась с кулаками. Била во всю силу, и хоть женщина она была мелкая и слабая, но синяков наставила знатных. Била и кричала, что если один дурак свою жизнь по безмозглости спустил, то второму за первым скакать козлом не надо. А потом плакала, пила чай на кухне, и уже Лука бережно держал ее тонкие руки и бормотал какие-то утешительные глупости, от которых самому выть хотелось. А когда она ушла, оказалось, что ругер пропал. Она вернула его потом, спустя почти год — когда Лука уже обжился в СПП и стал главным смены. Заряженным вернула. И ушла молча.
Какая уж тут Катя. Тут собственное имя бы вспомнить. Да и на черта она сдалась? Лучше б про семью спросил, баран костяной. Сначала полез куда не надо, потом помер прямо на глазах, теперь встал, будто так положено — и предъявляет Луке за какую-то бабу, которая уже небось с тремя детьми и второй раз в разводе.
Срочно нужно было отвлечься. Или хотя бы пожрать.
Наличие за дверью кабинета еще одного покойника Луку смущало мало и аппетита не портило: вставать предположительный Павел не собирался, а значит, проблемы не представлял.
Пицца оказалась вкусной, и Лука с удовольствием сжевал ее под аккомпанемент вечерних новостей. Потом переключил канал и попал на диспут двух степенных и максимально объемных священнослужителей. Спорили о чем-то теологическом, малопонятном, но стопроцентно связанном с некромантией — недоступное Церкви упокойницкое ремесло святым отцам не давало покоя уже две тысячи лет. Впрочем, собеседники быстро сошлись на классическом постулате: души в мертвом теле нет? Нет. Значит, церкви до некромантов фиолетово. Те же могильщики, только с претензией. Пусть себе работают.
У Церкви с упокойниками всегда были отношения натянутые: ей очень хотелось подмять под себя некромантов и сделать золотым тельцом, но всегда и во всех странах оказывалось, что овчинка не стоила выделки. Управлять некромантами, не обижая их, у Церкви не получалось, а любому обиженному упокойнику стоило припоздниться на пару часов — и все проблемы решала вторая форма. Или третья.
В итоге сошлись на нейтральном: упокойники «как бы» Церкви послушны, но она «как бы» не лезет. Этакий вооруженный нейтралитет с уступками. Например, традиция для спецов выше шестой категории брать второе имя — упокойницкую кличку — из Святцев, а второй и выше — библейские имена носить, выросла именно оттуда.
Луке еще повезло. У некоторых святых были такие имечки — закачаешься.
Потом такая же солидная, как и спорщики, ведущая предложила церковникам прерваться на прогноз погоды. Лука поневоле сконцентрировался и отложил пиццу в сторону: погода на работу влияла впрямую — вчерашняя мерзкая морось с холодом добавили проблем процентов на десять. В ясную погоду вторая форма пробуждалась менее охотно. Третья, напротив, любила тепло.
На экране, на фоне погодной карты, возник важный поп, который сказал, указуя на облачность позади себя:
— На все воля Божия, — и щедро перекрестил аудиторию.
Камера вернулась в студию. Спор продолжился, перекинувшись уже на заокеанских сектантов.
Лука поперхнулся чаем и спешно переключил канал: вот после такого и верь людям, что религия — дело серьезное.
Доесть спокойно не дали — телефон требовательно завибрировал. Лука не глядя нажал кнопку приема, ожидая услышать дополнительные инструкции от Авеля, но вместо этого ему в уши ударил невнятный гул, потом чей-то визг и судорожные всхлипы.
— Настя?
— Я за нее, — Егор по телефону звучал точь-в-точь как живой Егор.
У Луки немедленно запекло и заболело слева под ребрами. Наверное, именно там базировалась совесть.
Воспринимать его как вставшего глазами получалось, но когда он начинал говорить — Луку клинило всерьез. Сразу вспоминался и тот день. И все длинные дни и бесконечные ночи, которые наступили после: когда он, как скупой монеты, перебирал мгновения кошмара в памяти и все думал, ломал голову, рвал душу: если бы не вправо, а влево; если бы на минуту раньше; если бы заткнул в задницу все инструкции и инстинкт самосохранения и прыгнул. Если бы не задержался у Каина. Если бы пришел вовремя… Сплошное сослагательное наклонение.
А теперь вот оно, это наклонение.
И даже телефоном пользуется.
Глазам Лука не верил, но уши с ними сговорились и подтверждали: это Егор, друг детства, юности, сослуживец, сосед по общаге, коллега, мертвый напарник. Изобретатель прилипшего за один день прозвища.
С кличками Луке не везло по жизни. В школе дразнили цыганом, хотя к цыганам он не имел никакого отношения. Рабочий позывной по Святцам при получении категории огреб впопыхах — Каин куда-то торопился и просто ткнул пальцем в список, попав на «Луку». А сучье «Ромео» прицепилось сразу, как только Егор прознал про драку клиенток и брякнул. Управа подхватила моментально, точно ветром по всем кабинетам разнесло...
— Где вы? Настя в порядке?
— Мы на крыше старого карбюраторного цеха. Заброшенная часть, та, что левее, — Егор говорил в своей привычной манере — неторопливо, с расстановкой, даже с ленцой. В памяти тут же всплыло, как он так же неспешно, под пиво и чипсы, рассказывал когда-то свои армейские байки. — С нами случились... коллеги. Интересные у вас рабочие отношения. Теплые, если не сказать горячие.
— Мне квартиру сожгли, — громким шепотом в микрофон пожаловалась Настя. — Егор меня на руки, сам в окно вышел, я вверх смотрю — а там горит уже все.
— Чем жгли? Печатью? — сразу уточнил Лука, косясь на кабинет Павла. — Видели, кто?
— Ну не огнеметом же, — снова перехватил разговор Егор. — Нет, Настя не видела. Я понял — кто-то из наших приходил. Приезжай прямо сюда. Мы разворошили весь район, но удалось уйти через бывший пустырь — там теперь очень удачная стройка. На территорию не въезжай, за одним из ангаров какие-то фуры разгружают. Вроде бы вечер, но заканчивать не спешат. Встань у забора, подальше от въезда. Я спущусь сам. У тебя есть лежка за городом?
— Лежки нет, есть дело. В Шушенках. Через полчаса буду — мне из конторы до вас через центр. Постарайтесь дождаться. Если почуешь кого-то, кто не я — хватай Настю и уходи.
— Стажеров своих учи. Отбой.
Похоже, вторая пицца отменялась. Сон тоже. А еще, судя по последним новостям, с визитом в собственную квартиру стоило повременить. Кабинет директора и Настину хрущевку выжгли без раздумий. В первом случае — прямо вместе с хозяином. Во втором — печати направляли на Егора, точнее, на его присутствие. И они сработали. Не подсуетись вставший, на пожарище нашли бы Князеву. Теперь в квартиру их везти нельзя. Адрес Луки каждая собака в городе знает, и подготовить ему теплую встречу — плевое дело.
Некстати. Ни покрышек, ни составов в конторе не осталось. Максимум завалялась парочка по ящикам в столах сотрудников. Значит, к получасу можно смело прибавлять еще десять минут — он не идиот ввязываться в такие дела с пустым загашником.
Лука залпом прикончил чай и, одной рукой влезая в рукав куртки, другой опять набирал Каина. Если тот в сознании — ответит сам. Если нет — ребят своих насчет Луки он стопроцентно проинструктировал. Так что будут скоро на кармане все пробирки — даже с черной маркировкой, на составных вставших. Элитная некромантия по заоблачным ценам. Но свои, синие, было все равно жаль.
А вот про налет на Настину квартиру пока лучше не сообщать, пускай некроментура сама туда ножками дойдет — дня через три, когда все уже выдохнется. Хорошо, что соседи у некромантов — народ особенный, лишний раз полицию вызывать не станут, и пока к ним в двери не постучат, про то, что видели, молчать будут.
И про живую Настю лучше до поры до времени не говорить. Потом ее можно будет случайно найти в удаленном поселке с оправданием: так испугалась, что рванула к тетке на пирожки...
Егор дождался. Стоило подъехать к серому щербатому забору, как вставший словно соткался из темноты и шагнул к боковой двери, минуя свет фар.
С момента последней встречи прошло несколько часов, но костяной доспех успел измениться: выглядел более гладким и плотным, точно лакированным. Пластины на лице теперь не выпирали, насильно раздвигая кожу, а словно вырастали из нее. Глаза стали больше, шире, а свечение зеленой радужки — спокойнее. Появился намек на брови — будто кто-то стеком наметил линии. «Забрало» надо лбом приобрело толщину и утратило многочисленные наросты. Шипы остались лишь там, где они могли принести практическую пользу в драке — на плечах, предплечьях и голенях.
Лука только хмыкнул. Такой понт на вставших он видел впервые: чтоб размазать человека, им шипы были без надобности, силищей и скоростью твари обладали запредельной. Рога и короны же образовывались на них стихийно и чаще мешали, чем помогали.
Когда-то, еще во времена службы в полиции, гуляла байка о третьей форме, арахне, которая под тяжестью собственных рогов завалилась обратно в могилу, да так неудачно для себя, что расшибла башку, сломала шею и половину лап.