Светлана крепко сжала руку сына и выскользнула наружу. Закрыв за собой калитку, она просунула руку сквозь тонкие планки, исхитрилась закрыть щеколду изнутри, и беглецы скрылись в лесу. Там, подхватив сына на руки, она побежала по густой мокрой траве. Сквозь листву деревьев слева виднелась грунтовая дорога, которая была пока ее единственным ориентиром.
Сердце колотилось так, что едва не вырывалось из груди. Ей не верилось, что они свободны. Хотя нет – какое там свободны, пропасть неизвестности. Сколько им предстоит еще пройти по лесному бездорожью, по оврагам и болотам, она даже представить себе не могла.
Светлана бежала, стараясь не упускать из виду дорогy. Она несла сына на спине, потому что он быстро устал и захныкал. Через полчаса справа вдалеке послышался перестук колес поезда. Железная дорога. Местонахождение дачи ей было неизвестно, но она понимала, что это где-то под Петербургом. Вот только в какой стороне? Если они доберутся до железной дороги, можно по путям дойти до станции, сесть на электричку – a там…
Светлана опустила глаза и с тоской посмотрела на свои ноги: обувь явно была не приспособлена для прогулок по болотистой, лесной, плохо проходимой местности. Но выбора не оставалось, и она снова тронулась в путь.
Вдруг Светлана споткнулась и кубарем покатилась в овраг. Мальчик упал на землю и громко заплакал. Поднявшись, она тщетно пыталась его успокоить, закрывая ему рот ладонью.
Голеностоп у мальчика на глазах посинел и распух. Неужели вывих? Только этого не хватало.
– Болит сильно? – шепотом спросила она сына. С глазами, полными слез, мальчик молча кивнул.
– Потерпи, милый, надо потерпеть, – умоляла она малыша. – Еще немного – и мы будем свободны.
Она снова подхватила сына на руки и, держа его перед собой, понесла. Тяжелый! Метров через триста она уже сильно запыхалась. Надо бы переложить ношу на спину – так будет легче. Но Олежка с вывихом ножки теперь не мог держаться за ее бока, как раньше.
Далеко ей уйти не удалось…
Светлана не сомневалась, что она нужна Шраму живой. Ей давно стало ясно, что похитили их из-за Владислава. И что держат их тут тоже из-за него. Неясно только, с какой целью. Скорее всего для какого-то торга, который мог состояться между ее похитителями и… неужели Владиком? Но, зная мужа, она понимала, что Владислав никогда ни с кем не станет торговаться. Утешала Светлану прежде всего мысль о том, что Владик жив: раз их здесь держат, значит, он жив.
Но где он сейчас, она и предположить не могла. Последний раз они виделись полгода назад в Америке, когда после инцидента с Монтиссори за ним явилась полиция.
Света много раз за эти томительные месяцы прокручивала в памяти тот страшный вечер, последний вечер в мирном, тихом Дейли-Сити, пригороде Сан-Франциско, пытаясь восстановить всю картину загадочных и страшных событий и понять, что же за ними скрывалось.
Сын не знал, что папу арестовали и посадили в тюрьму. Она не осмелилась ему открыть правду. Наверное, еще надеялась, что ошибка быстро вскроется и Владика отпустят. У него и раньше были трения с американским законом. Однажды ему едва не запретили въезд в страну. В ФБР поступил сигнал из Москвы о том, что якобы бизнесмен Владислав Геннадьевич Игнатов задолжал российскому правительству колоссальную сумму налогов. Но это была явная провокация: Владик очень щепетильно относился к внешней благопристойности своего бизнеса и своей репутации. К тому же он не хотел по-глупому рисковать и подставлять себя под удар. Поэтому все финансовые документы у него всегда были в порядке, а налоги – разумеется, с той прибыли, которую его бухгалтерия показывала по документам, – платил исправно.
Она хорошо помнила, как утром в тот день в теленовостях сообщили о предстоящей российскому президенту сложной операции. Владик весь день ходил хмурый, несколько раз звонил кому-то в Вашингтон, потом в Москву. А когда она спросила, чем он так обеспокоен, муж уклончиво сказал о возможных осложнениях с поставками товаров. Хотя она поняла, что просто не хочет ей ничего объяснять. И буквально в тот же вечер его вызвали в ФБР и долго, почти до полуночи, выясняли его «налоговую историю». Вернувшись домой, Владик только и сказал, что на него стукнули из Москвы. Это было предупреждение. Недвусмысленное, коварное предупреждение – как пять апельсиновых косточек в рассказе Конан Дойла. И как показали последующие события, предупреждение не пустое.
Когда Владислава посадили в тюрьму Сан-Франциско, она продолжала жить так, как и раньше, точно ничего не произошло. Соседям она ничего не сказала. Исчезновение мужа объяснила его внезапной командировкой в Европу.
А потом…
Светлана тот страшный вечер помнила так отчетливо, словно все произошло только вчера. Поужинав, она уложила сынишку спать, сама села смотреть телевизор. Потом неожиданно нагрянул Сивый, верный друг Владика, с букетом чудесных желтых тюльпанов и с известием о том, что Владислава освободили и отправили в Москву. А еще через несколько минут он лежал с кровоточащей дырой в голове – она даже не услышала выстрела с улицы. Потом ее схватили, ударили по голове, и она провалилась в черную мглу… Через некоторое время она очнулась от того, что чуть повыше локтя впилась игла и по телу побежала расслабляющая теплая истома. Перед глазами все поплыло. Ее поволокли на улицу. В последний миг, перед тем как сознание покинуло ее, она успела заметить, что оба фонаря на лужайке перед домом не горят.
Светлану подхватили под локти и поволокли. Очнулась она в каком-то неуютном доме. Там ее встретил мужчина лет сорока с очень знакомым, как ей показалось, лицом. Но в голове у нее мутилось, и она никак не могла припомнить, где видела его. Мужчина злобно взглянул на нее и кивком головы приказал отодрать клейкую ленту с ее губ.
Его слова, сказанные на чистом русском языке, прорезали гнетущую тишину, точно удары молотка.
– Если тебе дорога жизнь сына – молчи. И слушай… Завтра утром тебя повезут в аэропорт. Потом будет долгий перелет. Потом… ну, там сама все увидишь. Сын будет все время с нашими людьми. Если пикнешь – его просто убьют. Будешь молчать – он останется жив.
Ей достало мужества – или все-таки безрассудства? – спросить:
– Куда вы меня везете?
– Далеко, крошка, – с усмешкой бросил мужчина. – На родину.
В аэропорту Светлана сделала все так, как ей приказали: молча прошла паспортный контроль, так же молча села в самолет. Уже в салоне Светлана попыталась узнать у соседки, сидящей через проход, куда та летит, но разместившиеся спереди и сзади сопровождающие грубо одернули ее и сразу пересадили к иллюминатору. Парень со спящим Олежкой сел рядом. И тут же она почувствовала, как сзади в спину впилась уже знакомая игла и в считаные секунды опрокинула ее в сон.
Светлана смутно припоминала – или ей это только казалось, – что из Лос-Анджелеса они летели через Хельсинки в Москву, а уж из Москвы их перевезли в Питер… И вот уже несколько месяцев они с сыном были заложниками у человека со страшным шрамом на лице.
Шрам…
Некоторое время назад Светлана, восстанавливая в голове всю последовательность страшных событий, вдруг вспомнила, что в каком-то телефонном разговоре Владик упомянул так поразившее ее слово – «шрам». Причем он произнес это слово в таком контексте, как если бы речь шла не о физическом недостатке, а о фамилии. Тогда что это за фамилия? Может быть, немецкая? Или австрийская? Или это… кличка?
Шрам!
Светлана никогда не вникала в дела мужа. Собственно, так повелось издавна. Она знала о его бизнесе лишь то, что ей полагалось знать. Не больше и не меньше. Конечно, она не была дурой и понимала, что бизнес у Владислава не совсем «законный», но кто сегодня в России занимается «чистым» бизнесом? Кто может встать и сказать: «Я заработал свой капитал честным трудом, я никого не обманывал, чужих денег не присваивал, исправно платил все налоги»?
Владик любил повторять одну фразу:
– Я для России все равно что дятел для леса.
Как-то он признался, что впервые услышал эти слова от своего мудрого наставника Егора Сергеевича Нестеренко. Она до конца не могла понять, что же имел тогда в виду Владик.
Но сердцем чуяла, что чего-то он все же недоговаривал.
Послышалось урчание автомобильного двигателя. Светлана машинально выглянула в окованное тяжелой решеткой окно, забыв о том, что за стеклом через щелку виден был лишь возвышающийся зеленый забор. Подъездную аллею к дому и вход отсюда не видно. Кто-то приехал. Сюда приезжали редко. В основном только для того, чтобы подвезти продукты. Но продукты привезли вчера – она слышала разговор двух охранников за дверью, они как раз обменивались впечатлениями от свежего пива. Значит, это приехал хозяин? Шрам… Уж не его ли поминал Владислав в том телефонном разговоре?
Светлана прилегла на кровать и закрыла глаза.
Шрам был весел. Валерка-Хобот сразу понял, что у босса сегодня красный день календаря. Шрам, не глядя, скинул с плеч черный плащ. Валерка мгновенно подхватил его и повесил на крючок. Шрам быстрым шагом прошел в гостиную.
– Ну, что тут у нас творится – все тихо? – спросил он у Валерки.
– Да что тут может случиться? Тишь да гладь – божья благодать.
– Это хорошо. Где остальные?
Валерка нахмурился, изображая усиленную работу извилин.
– Боров спит после ночного дежурства. Леха с Сашкой во дворе, Митяй у ворот. Ты ж его видел, он тебе шлагбаум подымал.
– Ясно. Пойди всех собери. Разговор короткий есть.
– А что такое? – не утерпел Валера.
– Скоро, думаю, сниматься отсюда будем.
Валерка глупо улыбнулся.
– Совсем, что ль? Заложников сдавать будешь?
Губы Шрама разъехались в едкой ухмылке.
– Сдавать ты будешь бутылки из-под пива. Заложников отпускают.
– Е-мое! Бабки, что ль, передали? – невольно воскликнул Валерка.
Шрам только хмыкнул.
Его бойцы знали, что молодая женщина с ребенком, которая содержалась на этой даче уже почти полгода, – жена одного мурманского барыги, задолжавшего питерским крупную сумму, вот Шрам до возврата долга и взял его бабу с пацаном. О том, что «жену мурманского барыги» тайно переправили сюда аж из Западного полушария, никто из приближенных Шрама даже не догадывался. А потом, ненужные знания не безопасны для здоровья.