Однако не петь же мне было в тысяча первый раз про Трансвааль, который горит в огне, и сидящего под деревом раскидистым печального бура? Разумеется, в процессе «исполнения» я ужасно переврал не только мелодию, но и слова, поскольку бурский язык, больше известный как африкаанс, – это вообще не подарок, во всех смыслах, а я эту песню помнил исключительно на слух, хотя глазами текст тоже, было дело, читал. Но подозреваю, что слушателям вполне хватило даже такого корявого исполнения, поскольку получилось вполне себе жалостливо и в меру непонятно.
По-моему, все присутствующие были прямо-таки в ахере от моей «антихудожественной самодеятельности».
– Это на каком же таком языке? – поинтересовался заметно потрясённый и, кажется, малость протрезвевший (возможно, непонятный язык навёл его на мысли о «белочке») Брдыч-Муранский.
– На африкаанс, – охотно пояснил я.
– А что, разве у буров свой язык? – заметно удивился слегка пьяный подпоручик Пауксон, явно плохо учившийся в гимназии.
– А вы не знали? – притворно удивился я в ответ.
– А про что эта песня, господин Рейфорт? – захлопала длинными ресницами младшая интендантская дочь Екатерина Ростиславовна.
Я начал объяснять барышне, а заодно и всем присутствующим, что генерал Коос Де ла Рей для буров примерно то же самое, что для нас был Михаил Илларионович Кутузов в 1812 году. Ну а по тексту – дескать, враги сожгли наши дома и сгубили наши семьи, куда теперь пойти бурам, кому нести свою печаль… Тут, как-то рывком поняв, что это немного не из той оперы (за ван Блерком вдруг явственно замаячил Михаил Васильевич Исаковский на пару с Матвеем Исааковичем Блантером, и это при том, что пьян я не был, всего лишь прикидывался!) и дальше неизбежно возникнут перекрёсток двух дорог и травой заросший бугорок с горькой бутылкой на гробовом камне, я закончил свой примерный перевод так: «Мы сидим на горе, все в грязи и крови, вокруг англичане в хаки, генерал Да ла Рей, Лев Западного Трансвааля, приди и возглавь нас, мы сплотимся вокруг тебя и сколько раз увидим англичан, столько раз и убьём…»
В этом месте я чуть не прикусил язык, осознав, что меня опять занесло куда-то не туда, а именно в сторону фронтовой лирики Константина Симонова, и я предпочёл замолчать, едва не сказав в финале «в общем, все умерли» и мысленно заржав по этому поводу.
Но, так или иначе, подобный «перевод», кажется, устроил всех, дамочки и барышни сочувственно пригорюнились, а господа офицеры опрокинули по новой рюмке.
Куда хуже было то, что меня попросили спеть ещё. А поскольку насчёт того, когда и что именно начали петь, в моём образовании имелись кое-какие пробелы, я допустил ряд досадных оплошностей. Допустим, пара романсов на слова Дениса Давыдова (запомнил из кино с Андреем Ростоцким – что-то там про трепетание, воздух для дыхания и прочее) или «Дорогой длинною» тут были к месту, а вот с исполнением окуджавовских «Господа юнкера» я явно дал маху (начал петь раньше, чем сообразил, что это вообще-то 1970-е!), хотя и успел невзначай изменить в строчке «на германской войне только пушки в цене» «германской» на «японской». Когда меня потом с заметным удивлением спросили, откуда эта песня и чьи слова, я сказал, что не знаю чьи, а услышал я эту песню на одном вечере в Санкт-Петербурге. Слава богу, что не успело дойти до разных там казачьих песен от самого известного питерского еврея со «Скорой помощи» – из-за недостатка в голове подходящих текстов уже прямо-таки вертелись на языке все эти «не буди казака, ваше благородие», «только шашка казаку во степи подруга» и прочее. Ей-богу, я бы точно затрахался объяснять людям из начала прошлого века, кто такой Александр Розенбаум и зачем он нужен…
Дальше, к моей несказанной радости, гитара перешла к другому исполнителю песен ртом, прапорщику Грекову, который мало того что выглядел красавчиком (так и просился на афишу с надписью «Известный исполнитель русских народных романсов» или что-то вроде того), так ещё и играть умел, да и слухом с голосом обделён явно не был. Ну а репертуар у него был куда более привычный для здешних обывателей.
Вечерело. Прислуга зажгла керосиновые лампы, и стало романтичненько. По моему впечатлению, изрядная часть господ офицеров надралась в зюзю. Что было странно, учитывая относительно небольшое количество выпитого за столом. По меркам из моего времени, когда частенько нажирались до памороков с последующим расстройством «оперативной памяти», причём крайне непонятным пойлом мутного происхождения, – считай, почти ничего. А ещё говорят – гусары пить умели. Хотя вокруг меня были сплошь представители совсем иных войск, и разной там лёгкой кавалерией здесь и не пахло…
Большинство господ офицеров предпочло сесть поудобнее и слушать, как Греков с дамами и барышнями поёт под умелый перебор гитарных струн про то, как «динь-динь-динь, колокольчик звенит». Я почему-то сразу вспомнил фильм «Про уродов и людей» и слегка заскучал. В этот момент я заметил, как лейтенант Зиновьев в компании Брдыча-Муранского, взяв по сигаре из пожертвованной мною коробки, направляются к выходу. Поскольку специальной курительной комнаты в доме интенданта Талдытова предусмотрено не было (до такого уровня комфорта он всё-таки не дотягивал), они явно нацелились на дегустацию «гаван» где-нибудь на свежем воздухе. Я, хоть и не курящий, потянулся за ними – не дай бог опять начнутся расспросы про африканскую жизнь и прочий Трансвааль с Оранжевой Республикой…
Оба «заядлых курильщика» не пошли особо далеко, предпочтя залипнуть на перилах интендантского крыльца, где долго и неумело прикуривали эти самые «табачные изделия». Слава богу, хоть кончики сигар отрезать ума хватило…
Затянувшись, Брдыч-Муранский закашлялся, то ли спьяну, то ли с непривычки. Зиновьев сочувственно захихикал. Как я успел понять (а они называли друг друга на «ты» и по имени), оба офицера были как минимум давними партнёрами по картёжной игре и оттого вели себя вполне панибратски…
В доме страстно выводили под гитару что-то там про «ах, зачем эта ночь». А через пару минут нашего нахождения на крыльце невнятный и привычный шумовой фон канонады вдруг сменился свистом. Потом где-то далеко, похоже, где-то над гаванью, бабахнуло, но вспышки или пожара не было, даже оконные стёкла почти не дребезжали. Явный «прилёт из крупного калибра», как говаривали в совсем иные времена на Донбассе.
– Это что? – поинтересовался я, упорно продолжая изображать заезжего дилетанта.
– А что это может быть, по-вашему, дорогой господин военный журналист? – хитро прищурился Зиновьев.
– Мой опыт подсказывает, что это весьма похоже на снаряд крупного калибра.
– Угадали. Японцы периодически палят по гавани, видимо, целят по кораблям, но в основном мажут, – охотно пояснил лейтенант.
Ну это пока они мажут, стреляя больше для острастки. Насколько я помнил, ближе к концу года японцы захватят ряд господствующих высот, подтащат поближе одиннадцатидюймовые орудия и, уже точно корректируя их огонь, расстреляют оставшиеся в Порт-Артуре корабли Первой Тихоокеанской эскадры. Но всё это будет потом…
Просвистело и бахнуло ещё пару раз. Потом, уже множественно, какими-то громкими «тых-тыхами» с перекатами загудело где-то, как мне показалось, за окружавшими крепость высотами.
– А это что? – спросил я на всякий случай.
– Похоже, наши, береговые стали отвечать, – выдохнул из себя облако сигарного дыма Зиновьев.
– Ну-ну, – только и сказал я на это.
И тут автоматика в моей голове прямо-таки взвыла. Наконец-то в пределах видимости появилась долгожданная отметка о нужном мне «фигуранте»! Выходит, не очень-то глубоко он и затихарился. Ну и где же ты, неизвестная сволочь, из-за которой я здесь вынужден изображать бог знает кого?
А был он довольно далеко, километрах в шести с лишним от меня (хотя, по идее, здесь расстояния небольшие, весь Квантунский полуостров в длину всего-то чуть больше сотни километров), его ярко мигающая пунцовая метка возникла где-то в районе того, что на здешних картах того, давнего, времени обозначалось как «Новый китайский город», а теперь медленно двигалась, перемещаясь на северо-восток, как раз куда-то в направлении далёкой передовой. Стало быть, это он не просто до ветру вышел, а с какой-то целью? С какой именно, интересно знать? Что он там забыл? Топал к японцам с очередной порцией ошеломительных военных тайн из будущего? Учитывая полное отсутствие здесь каких-либо средств связи (почтовые голуби и пешие и конные связные с записками – не в счёт), предположение не самое фантастичное. И раз он, предположительно, помогает японцам выиграть эту войну, должен же он как-то встречаться с их представителями?
В общем, «клиент» явно топал куда-то пешком, но, если мне прямо сейчас пуститься за ним в погоню, пешим дралом его всё равно хрен догонишь. Тем более что я, в отличие от него, местности толком не знаю, и какие-нибудь привычные мне хождения по пригородным лесам заброшенной промзоны родного Краснобельска на этом фоне покажутся детской прогулкой. Это же, блин, Азия-с, причём начала прошлого века…
Блин, что же делать? Опять сидеть и ждать подходящего случая?
– Это что! Ерунда!! Вот то ли дело у нас на передовой!!! – неожиданно выдал Брдыч-Муранский, затянувшись в очередной раз и прислушавшись к затихавшей канонаде.
– А «на передовой» – это, простите, где, господин капитан? – уточнил я.
– Такое название: «гора Опасная» – вам о чём-нибудь говорит?
Чёрт возьми, в плане направления вполне подходит! Но что толку-то?
И тут Зиновьев, словно услышавший мои мысли, вдруг зачем-то поймал бухого капитана на слове:
– Сашенька, а может быть, свозим журналиста на экскурсию? Ведь неизвестно, когда их чёртово высокопревосходительство Анатоль Стессель соизволит дать ему разрешение на посещение передовых позиций! А ведь ему же, наверное, интересно?!
– Я прав? – обернулся он ко мне, не сделав паузы.
Я согласно кивнул. Как говорил бравый солдат Швейк – всякому приятно посмотреть чужие края, да ещё задаром. А вот слово «свозим» указывало на наличие какого-то транспорта, а это сразу же повышало мои шансы на успех.