Мы вернулись на жёсткое сиденье брички. Ни в неё, ни в лошадок ни одна японская пуля, слава богу, не попала.
Митрич развернулся, зычно крикнул своим коняшкам традиционное:
– Н-но!
И мы поехали.
Приключение, можно сказать, закончилось, но наше возвращение оказалось довольно долгим и хлопотным.
Сначала нас, против ожидания, тормознули на уже знакомом посту с будкой и шлагбаумом, где теперь бдели десяток явно разбуженных по тревоге вооружённых пехотинцев (спросонья солдатики откровенно позёвывали и по поводу и без повода бряцали винтовками) во главе с подпрапорщиком.
Крестьянского вида подпрапорщик довольно долго выспрашивал у нашего дорогого капитана подробности на тему, кто мы, куда едем и откуда (они здесь слышали оружейную стрельбу впереди и явно занервничали, тем более что телефона у них не было), потом послали куда-то вестового с запиской, а когда гонец возвратился, подпрапорщик ещё довольно долго просил Брдыч-Муранского, читавшего при свете керосинового фонаря принесённую записку, непременно куда-то заехать, потому что это, дескать, чьё-то там строгое распоряжение. Пока тянулась вся эта бодяга, Зиновьев нагло задремал, а небо начало медленно светлеть. Ну и ночка…
Наконец суровые стражи ближних подступов к дальневосточной цитадели пропустили нас. Но поехали мы опять куда-то не туда.
Сначала немного попетляли по тёмным городским улицам, затем остановились у какого-то казённого одноэтажного здания с сонным часовым у входа. Брдыч-Муранский слез с брички, приказав Митричу ждать его, и вошёл в здание, где пропал на довольно долгое время. Его не было, наверное, больше часа – похоже, он действительно кому-то докладывал о своих неожиданных ночных подвигах. Может, устно, а может, и рапорт писал, практически в стиле А. С. Пушкина – при свечах, гусиным пером…
Потом он наконец вышел (грустным или озадаченным Брдыч-Муранский при этом не выглядел), и мы медленно поехали дальше. Уже по пути господин капитан неожиданно объявил, что как-то вдруг передумал ехать к себе на квартиру.
На вопрос сразу же проснувшегося Зиновьева «А куда тогда?» тот с мечтательной интонацией ответил, что намерен срочно поправить пошатнувшиеся нервы у какой-то их общей знакомой, которую он назвал Нинон. Ну да, после ратной страды непременно нужен домашний уют, коньяк и женская ласка, особенно если господин офицер неженатый. Флотский лейтенант на это только понимающе заулыбался – всё с ними на сегодня было ясно…
В общем, после того как наше средство передвижения ещё немного углубилось в город, нас с Зиновьевым высадили на перекрёстке каких-то уже казавшихся мне смутно знакомыми улиц.
Бричка с Брдыч-Муранским скрылась за углом, а мы с лейтенантом потопали, как я понял, к нам на квартиру.
Солнце ещё не взошло, когда мы подходили к знакомому дому на улице Трактовой, где ещё до моего появления здесь квартировал Зиновьев, и услышали позади себя странный звук приближающегося транспортного средства.
Обернувшись, я увидел, что это всего лишь рикша. Местный вид транспорта, предельно экзотический для России, но привычный для Азии, где каждый традиционно зарабатывает на жизнь как может. Мелкий, очень сильно загорелый китаец в чёрной наголовной повязке, сероватой рубахе и широких штанах, энергично топча немощёную улицу войлочными галошами (или как у них правильно называлась такая обувь?), тянул за собой за соединённые перемычкой «оглобли» узкую и открытую одноосную тележку на деревянных спицованных колёсах типа тележных. На пассажирском сиденье за его спиной маячил некто в белом мундире и фуражке.
Когда рикша почти поравнялся с нами, из тележки действительно выскочил офицер, в котором я с некоторым удивлением признал подпоручика Майского, который буркнул возчику что-то на ломаном китайском. Если верить моему «адаптеру», он приказал рикше стоять и ждать, что тот и сделал.
Интересно, с чего это он вдруг осчастливил нас своим появлением в столь неурочный и ранний час? С какой такой стати? Или о нашей героической ночной перестрелке в городе уже знает практически каждая собака? Н-да, если секретность у них здесь действительно на подобном первобытном уровне, удивительно, что Порт-Артур не сдали намного раньше. Или всё-таки он явился по какому-то другому поводу?
Ещё до того как подпоручик открыл рот, было видно, что он не вполне протрезвел от вчерашних именин и при этом выглядел каким-то слишком напуганным. Неужели и его тоже наказали за наши ночные художества?
– Вы где были? – первым делом осведомился Майский вместо традиционного «здравствуйте».
Очень хотелось ответить ему коротко и в рифму, как принято у нас, но здесь лейтенант меня опередил.
– Да давеча что-то нашло на нашего Александра Ксаверьевича, и мы – прямо с именин – поехали на передовую, хотели господину журналисту показать, как у нас здесь нынче воюют, а там такое… – отмахнулся Зиновьев и тут же уточнил: – А ты-то как здесь?
Надо же, оказывается, Брдыч-Муранский ещё и Ксаверьевич. Какой-нибудь пшек или полупшек?
– Представляешь, какая незадача: наш досточтимый барон дал дуба! – выпалил Майский растерянным и в то же время удивлённо-похоронным тоном. Было видно, что ему прямо-таки не терпелось поделиться с нами этой печальной новостью.
В первый момент я даже и не въехал – о каком таком бароне вообще речь? А потом до меня дошло, и стало не то чтобы страшно, но точно как-то неуютно…
– То есть как? – вполне искренне изумился лейтенант Зиновьев.
– А вот так. Вчера после нашего утреннего разговора в дежурке он, как ты помнишь, направился к себе на квартиру. Денщик и кухарка говорят: как пришёл, сел в комнате и не выходит. Ну сначала денщик не обратил внимания, мало ли, на известного нам Пыхте-Скебиносса иногда, бывало, накатывало, особенно если он, скажем, перебрал накануне или в карты проигрался… Разный там английский сплин иль русская хандра… В общем, прислуга до самого вечера на это внимания не обращала… А уже под утро денщик думает: господину барону же на службу надо, а он не выходил! Даже до ветру! Ну разбудил кухарку, сунулись к нему в спальню – а господин барон сидит на кровати как был – в сапогах и при полной форме, он, когда пришёл, даже и раздеться-то не успел. Мёртвый…
– Это точно? – ещё больше изумился Зиновьев.
– Точнее некуда. Уже холодный был. Мертвее мёртвого. Ну позвали здешнего доктора Колотилина, ты его должен знать. Тот приехал, посмотрел-пощупал и мог лишь констатировать смерть. Сказал, что это вроде как приступ грудной жабы. Притом что наш барон был молод, здоров как бык и никогда до этого на сердце не жаловался! Никто ничего не понимает! Я подумал, может, вы что-то знаете?
– Да я же тебе сказал: мы прямиком с Аринушкиных именин отправились в сторону передовой! И мы с господином журналистом барона с прошлого утра не видели, ровно с того самого момента! И кстати, незадолго перед тем, за картами у Шлератта, он и выпил-то всего пару рюмок сухого и был вполне себе бодр и весел! Ты смотри… Горе-то какое… – высказался Зиновьев.
Как мне показалось, вполне искренне.
– Вон, значит, как…
Подпоручик был всё так же растерян. Возможно, он полагал, что мы каким-то образом уже в курсе или можем хоть что-то знать о недугах покойного барона.
Честно сказать, ребята, я тоже слегка охренел, услышав всё это. Выходит, «наниматели из будущего» нисколько не наврали и хитрая «защита от дурака» этого лжепистолетика действительно сработала. Экая интересная оказалась игрушечка, руку постороннему не оторвала, но убила того, кому было не положено её касаться, чисто и, что называется, с гарантией…
Получается, что женералю Анатолю Стесселю про меня теперь никто не доложит. Хорошо это или плохо – даже и не знаю. Учитывая, что события начинали помаленьку ускоряться, тратить время на разный официоз вроде вручения рекомендательных писем или распивания чаёв и спиртных напитков с сопутствующим пением под гитару, возможно, действительно не стоило…
– Ладно, если что вдруг узнаю – найду вас, – обнадёжил нас Майский и полез обратно в узкую тележку рикши. С тем и уехал, только засверкали пыльные стоптанные подошвы восточного человека, не вполне полноценно заменяющего собой лошадь.
Мы зашли в квартиру. Первым делом Зиновьев поднял своего Петьку, тот сразу начал ворчать что-то насчёт нецелесообразности и непотребности побудки в такую рань.
Ложиться спать смысла уже не было. Мы с лейтенантом разделись и умылись. Едва тёплая вода, которую принёс в тазу не вполне проснувшийся денщик, была явно из самовара. Чувствовалось, что вечером в наше отсутствие он здесь гонял чаи в комфортной обстановке, и надо было посмотреть ранец – вдруг он успел чего-нибудь ненавязчиво скоммуниздить? Зиновьев побрился опасной бритвой, а я – входившей в мою экипировку безопасной имитацией жилеттовского изделия (научить современного человека бриться раскладным «клинком», который надо править на ремне, – отдельная, донельзя сложная, задача, и я технику этого дела за время всех своих прошлых скитаний так до конца и не освоил). Лейтенант посмотрел на мою бритву с интересом, но, поскольку безопасные бритвы здесь уже были вполне себе в ходу, ничего не спросил.
Затем мы попили чаю той же минимальной умывальной теплоты и съели по ломтю подсохшего серого хлеба с маслом. Очень ранний завтрак тем, что бог послал. Учитывая, что сами они здесь ничего не готовили, а, к примеру, самовар для подогревания кипятка явно надо было долго растапливать (или, как тогда ещё говорили, разводить), и это было практически за счастье.
– Я на службу, – объявил лейтенант. – А что намерены делать вы?
– Наверное, прогуляюсь. Я надеюсь, патрули меня не остановят?
– В городе – нет. Самое главное – не заходите в те места, где на входе стоят посты и вооружённая охрана. Но если что – смело ссылайтесь на меня.
Чувствовалось, что у моряков здесь, как обычно, «своя правда и свои калибры»…
Разумеется, в это утро я нацеливался прямиком на «лежбище» клиента. Чего, спрашивается, было с этим тянуть? Как философски рассуждали советские зэки, раньше сядешь – раньше выйдешь…