стырно пыхтящей за его спиной ведьмы, долго ли был в беспамятстве, хотел сказать ей, что ещё жив, но опять-таки не смог. Отяжелевшие веки закрылись. Как же хотелось спать!
Торой закрыл глаза и снова рухнул в темноту. Он успел на секунду ужаснуться, что вот опять начнутся непонятные видения и снова придётся о чём-то говорить, что-то предпринимать… Но видения решили оставить его в покое. Последнее, что вспомнилось магу перед чертой забвения, был слегка насмешливый и удивлённый взгляд Рогона. Прежде, чем исчезнуть, волшебник внимательно всмотрелся в пульсации Силы, вьющиеся над головой низложенного мага и что-то из увиденного в них позабавило богатыря-чародея. Во всяком случае, он улыбнулся улыбкой человека, который заметил нечто трогательное и тщательно от него скрываемое.
На этом Торой снова выпал из действительности.
Люция обернулась. Ей показалось, что волшебник зашевелился. Но нет, Торой как и прежде лежал без движения, только левая рука свесилась с плаща и теперь чертила по сугробам. Плакать ведьма уже не могла. Глухое отчаяние вытеснило все сантименты. Она кусала обветренные губы и упрямо брела вперёд. Ей, к счастью, хватило ума использовать все подручные средства для того, чтобы тащить мага и мальчишку. Пальцы ведьмы, сжимавшие углы плаща, на котором лежал бесчувственный Торой, потрескались на лютом холоде. Кровь давно замёрзла, но руки замёрзли ещё раньше и потому не болели.
Колдунья ещё раз обернулась. Её изобретение у всякого, кто увидел его со стороны, вызвало бы приступ истерического смеха. Но девчонка уж точно не разделила бы ничьё веселье.
Когда маг рухнул с лошади в снег и упокоился там, не шевелясь, ведьма взвыла от отчаяния. Некоторое время она пыталась привести спутника в чувства — трясла его, хлопала по замёрзшим щекам, умоляла, грозила — всё было бесполезно. Утешало одно — он всё-таки не умер. Пока. А это означало, что следовало срочно что-то предпринимать. Вот только что?
Колдунка, конечно, позволила себе несколько минут поплакать, бездеятельно сидя в сугробе и загребая руками рыхлый снег. Но потом слёзы высохли и врождённая настырность взяла своё. Упрямство, оно ведь присуще каждой ведьме. Как ни крути, а хорошая колдунья должна уметь бороться. Поскольку, что есть её жизнь? Только борьба. Вот Люции и пришлось, кусая губы да вытирая рукавом шмыгающий нос, браться за дело. Само собой, поднять Тороя в седло она не могла, Илана — да, но Тороя…
Девушка пробовала было оторвать мужчину от земли путём хитрых заклинаний, но силёнок не хватило — все её немногочисленные колдовские способности ушли на то, чтобы разбудить лошадей. Вот и приходилось орудовать безо всякого чародейства. Ведьма понимала — времени у неё крайне мало. Можно даже сказать — совсем нет. Без движения да на этакой стуже Торой замёрзнет прямо во сне.
Как и всякая лесная колдунья, Люция никогда не блуждала в лесу. Да чего там! Ей было бы куда как проще потеряться где-нибудь на улицах оживлённого Мирара, чем в самой глухой и непролазной чащобе. Мало того, совсем недавно именно над этим лесом колдунья пролетала на помеле, ну, когда запутывала следы. Именно тогда она и заприметила небольшую сторожку. По счастью, домик находился где-то неподалёку. И вот теперь колдунка собиралась дотащить до него своих бесчувственных спутников. В маленькой избушке странников ждала крыша, четыре стены и хоть какой-то очаг. Это сейчас казалось самым главным. В сторожке можно будет согреться и заняться Тороем. Ведьма сильно подозревала, что без помощи волшебных отваров маг попросту не выживет.
Чёрные силуэты елей двоились перед глазами, порывы ветра срывали с веток снег и щедро осыпали им колдунью. Однако она давно уже не обращала внимания на подобные мелочи. Девчонка плелась через сугробы, сдавлено и сипло дыша. На первых порах у неё даже хватало сил грязно и непотребно сквернословить, злясь на собственную хилость. К сожалению, очень скоро ведьма поняла — радующие душу крепкие деревенские ругательства годны только для того, чтобы сбиваться с дыхания и быстрее уставать. А потому она стиснула зубы и теперь крыла снег, холод, темноту да бездорожье мысленно.
Люция торопилась. Она боялась, что из чащи в любой момент вынырнут волки. Лесную колдунью, конечно, не тронет ни один хищник, даже самый свирепый, но так это ведь лесную колдунью, а не её спутников. Потому-то ведьма старалась идти настолько быстро, насколько это вообще было возможно. Время от времени живое воображение, нет-нет, да играло с девушкой злую шутку — ей всё мерещились светящиеся жёлтым огнём глаза. Пару раз даже показалось, будто в сиреневом полумраке, пригибаясь к снегу и скользя носом по сугробам, крадутся поджарые хищники. Тогда ведьма гортанно выкрикивала несколько отвращающих заклинательных слов, которые обычно отпугивали дикое зверьё.
Колдунка пыхтела и отдувалась, но волокла Тороя вперёд, оставляя на снегу причудливые следы. Грустные лошадки брели рядом. Мальчишка лежал на широкой спине смирной кобылки, доверчиво прижимаясь щекой к тёплой шее животного.
Никогда в жизни Люции не было так тяжело. Она брела, увязая в сугробах, пыталась сморгнуть слёзы отчаяния и тихо всхлипывала. Через каждые тридцать шагов ведьма останавливалась, чтобы перевести дух и оглянуться на Тороя — жив ли? Маг был бледен, голова моталась из стороны в сторону.
Время от времени девчонка косилась на бредущих рядом лошадей и умирала от досады — у неё было два коня и всё же приходилось самой тащить бесчувственное тело, упираясь изо всех сил. Колдунке казалось, что каждый новый шаг станет последним — вот-вот, ещё немного и она умрёт от усталости прямо в сугробе. Слёзы упрямства и злости катились из глаз, смешивались с потом, капали с подбородка и, словно переливчатый бисер, падали в снег.
Люция знала — она не упадёт и не умрёт. Она дойдёт до сторожки, во что бы то ни стало — добредёт, доковыляет, доползёт, дотащится!
Когда домушка и впрямь вынырнула из сумерек, остатки сил разом покинули девушку. Колдунья рухнула в сугроб и зарыдала от облегчения, сминая руками снег. Дошла! Дошла!!! Теперь осталось самое малое — протащиться последние три десятка шагов. Но как раз на это-то сил и не осталось. Сторожка — низенький приземистый домик — казалась чем-то недостижимым, невероятным.
Кое-как ведьма поднялась на ноги, ухватилась за углы плаща и бросила измученное усталостью тело в последний отчаянный переход. Люция тащилась до крыльца едва ли не четверть часа. Про себя девушка уже решила, что сторожка будет заперта и придётся разбивать маленькое оконце да пытаться протиснуться внутрь утомительным способом, но… Видимо, иногда случаются чудеса. Дверь оказалась открыта. Причём открыта настолько, что внутрь сторожки уже намело достаточно снега.
Колдунья щёлкнула над головой окоченевшими израненными пальцами, и болотный огонёк послушно просиял, окрасив всё вокруг изумрудом. С переливающимся огоньком над головой ведьма шмыгнула внутрь тёмного домика.
Внутри сторожка оказалась вполне обжитой. Очаг, конечно, зиял чернотой и холодом, но в остальном… Впрочем, Люции было уже всё равно. Распахнув дверь настежь, девушка кое-как втащила в дом Илана, а затем и мага, злобно ругаясь сквозь стиснутые зубы. И уж точно, даже поскитавшийся по свету Торой, наверняка, не знал половины забористых ругательств, которыми сыпала его юная спутница.
Маг очнулся, когда кто-то заботливо приподнял его голову и поднёс к губам ложку с горячим травяным отваром. Волшебник кое-как разлепил веки и увидел над собой сосредоточенное осунувшееся лицо Люции. Девушка осторожно влила ему в рот снадобье. Торой сделал несколько глотков, после чего глаза против воли снова начали слипаться. Сквозь дурманное забытьё маг покорно пил всё, чем его потчевала ведьма. Травяные отвары были терпкими и горькими, но от них становилось легче — отступала боль, а тело сковывала дремотная истома.
Торой ещё заметил, что откуда-то тянуло даже не теплом — настоящим жаром яростно пылающего очага и слышался треск поленьев. Волшебник хотел было спросить, как он и его спутница оказались под защитой четырёх стен, но, разумеется, не смог.
Вообще, прошли уже сутки с той поры, как Люция притащила мага в сторожку. После изнурительного путешествия, ведьма, скрепя сердце, даже отважилась раздеть волшебника. Конечно, прежде чем решиться на эдакий смелый поступок, девчонка некоторое время расхаживала по сторожке кругами, собираясь с духом. Как ни крути, а дело предстояло ответственное. С одной стороны, подумаешь, ерунда какая — раздеть человека. Вот только, человека — одно дело, а совсем другое — пускай обессилевшего и полумёртвого, но всё-таки мага… Ну как не разберётся со сна, примет за тать или воровку какую, да развеет в прах? Так, на всякий случай, чтобы помирать не мешала. Мало ли чего ему в бреду примерещится?
Девчонка стояла над волшебником и напряжённо морщила лоб, раздумывая, следует ли так рисковать собой. Решающим же аргументом в пользу раздевания мага стал сам маг. Вид его был настолько жалок, что ведьма поневоле уверилась — в этаком состоянии Торой не то что развеять её, а и просто оттолкнуть не сможет. Вон, свернулся калачиком, скрючился себе и еле дышит, облепленный мокрой одёжей.
Кое-как Люция всё-таки подступилась к бесчувственному телу, подбадривая себя тем, что оставлять волшебника в подобном непотребном виде попросту нельзя. Болотный огонёк со свойственным ему любопытством спустился с потолка и замаячил над головой хозяйки, мешаясь и сопереживая. Ведьма зло зашипела и отмахнулась от светляка, словно от назойливой мухи:
— А ну пошёл прочь! Разбудишь ещё!
Огонёк отпрянул и гневно задрожал в сторонке — надо же хозяйка предпочла ему — верному другу — какого-то подозрительного помирающего мужика! Но Люции не было дела до обиженного светляка. Вот ещё! Девчонка сосредоточенно стягивала с мага одежду, косясь в полглаза на крепкое мужское тело… А ничего — ладный волшебник ей достался.