Что смерть тут была не от лучевой болезни, я уже, считай, выяснил. Поскольку о каких-либо других угрозах моя хитрая аппаратура не предупреждала, оставалось только сходить и посмотреть, что именно здесь произошло. Самому. Ногами. Вдруг я всё-таки ошибаюсь и жителей посёлка эвакуировали?
Тщательно замаскировав рюкзак и второй ствол недалеко от указателя (перманентное неудобство для того, кто, подобно мне, постоянно действует в одиночку – по чистой случайности можно мгновенно лишиться практически всего, что имеешь), я взял автомат и неспешно двинулся в посёлок.
Подошёл к крайним домам.
Сначала выбрал большой дом с четырьмя окнами в ряд и сунулся в его оставшуюся навечно в открытом положении калитку. Вошёл во двор, ступил на широкое крыльцо и чуть не упал, поскольку трухлявые доски заиграли подо мной, разваливаясь под сапогами. Решив, что сюда я, пожалуй, не пойду (на фиг, рискуя сломать ногу, лезть или пытаться запрыгнуть на метровую высоту по обломкам ступенек?), я осмотрелся. Сквозь затянувшие двор лопухи, а также кусты крыжовника и малины был виден лишившийся входных дверей (или ворот?) сарай, в темноте которого обнаружился стоявший на промятых шинах безнадёжно заржавевший мотоцикл с коляской, по-моему, М-72. Ты гляди, вполне зажиточные люди жили, и всё имущество осталось при них, что довольно странно. Хотя, а на фиг кому-то сдался мотоцикл, если нигде нет ни капли бензина, да ещё и зимой?
Я направился в следующий дом, с относительно целой крышей и следами вспузырившейся и облезшей голубой краски на стенах, выглядевший даже богаче предыдущего – его окна (стёкла уцелели) снаружи украшали рассохшиеся резные наличники. Здесь калитка была закрыта. Я легонько пнул, и она, жалобно скрипнув проржавевшими петлями, отворилась. Во дворе снова была трава, молодая крапива и многолетние заросли малины.
Когда я поднялся на крыльцо, оно заскрипело, но выдержало. Потянул дверную ручку – вход открылся. То есть было не заперто. Приходите тараканы, я вас чаем угощу…
Забыли или сознательно не запирались? Любезность или ловушка?
Выставив впереди себя автоматный ствол, я вошёл. Внутри была полутьма и остаточный затхлый запах, словно в погребе, где уже давно не хранится ничего полезного – этакие давние, светлые воспоминания о богатом урожае картошки и капусты… Солнце еле-еле пробивалось сквозь помутневшие оконные стёкла. Что называется, ранний луч в пустом мозгу наводит грусть…
Всё вокруг было серо-коричневых оттенков. Полы местами вздулись, местами сгнили и провалились. На потолке там и сям красовались чёрно-ржавые пятна сырости – за годы натекло с чердака.
Конечно, сюда явно заходили, и неоднократно, но очень давно. На это указывали некие следы того, что внутри швырялись и что-то искали – открытые двери шкафов и тумбочек, какое-то, частично буквально превращённое в труху мышами, тряпьё и бумага на полу. Но что именно взяли – не знаю. Инстинкт подсказывал, что интересовала неизвестных, скорее всего, жратва.
Но в целом обстановка была нетронута. В самой большой комнате – скудная мебель в виде четырёх кроватей (одна из них, деревянная, практически развалилась), буфета и двух шкафов. Полка с потемневшими книгами, пара табуреток, стол со скрытой под слоем коричневой то ли пыли, то или плесени посудой (пара тарелок и чайных чашек), на стене эбонитовый репродуктор радиоточки и запылившиеся ржавые часы-ходики, без кукушки, но с опустившейся в крайнее нижнее положение гирькой, когда-то навсегда остановившиеся на без пятнадцати шесть, над столом, на проводе, патрон с грязной лампочкой и остатками матерчатого абажура в цветочек на проволочном каркасе. На другой стене – коврик, превратившийся за эти годы в бурую тряпку с белесыми следами плесени и смутно различимыми контурами узоров. И даже ошмётки тюлевых занавесок и засохшие цветочные горшки на окнах сохранились…
На противоположной от часов стене, при входе, рядом с ковриком, я заметил висевший на гвоздике пожелтевший отрывной календарь (даже у нас в доме такие когда-то, очень давно, были) и шагнул в ту сторону, попутно проверяя, не провалятся ли полы под моими сапогами. В основном доски пола ещё держались.
Верхний листок календаря был грязен до омерзения, весь в коричневых пятнах. Но на нём всё-таки можно было различить чёрно-белый рисунок очень плохой печати, на котором колхозный трактор что-то такое пахал на фоне берёзового леса. Здесь же были чёрные буквы и цифры «Октябрь 27 Суббота. Восх.7.23. Зах.7.03. Долгота дня 9.40».
Осторожно оторвав и бросив на пол этот листок, я рассмотрел под ним следующий, с рисунком тех же колеров (чёрный на светло-коричневом), где какая-то строгого вида женщина учила девочку играть на пианино. Под рисунком стояла мелкая подпись: «Первый урок» и буквы с цифрами: «Октябрь 28 Воскресенье. Восх.7.26. Зах.17.08. Долгота дня 9.35».
Остальные, оставшиеся до 31 декабря 1962 года листки календаря покоробились и слиплись между собой, но ещё один я, чисто из принципа, всё-таки сумел оторвать. Там имелся аляповатый рисуночек с тремя персонажами в излишне крылатых будённовках, стрелявшими куда-то из пулемёта «Максим», с красным знаменем на заднем плане. А чёрно-белая надпись на листке была такая: «Октябрь 29 Понедельник». Но под ней, уже красными буквами, было написано «День рождения комсомола»…
Н-да, угораздило же нас устроить войну в выходные, да ещё и прямо под уже позабытый советский праздничек… Но главное было даже не в этом – получалось, что после начала войны листки в календаре никто почему-то больше не отрывал, словно даже время в этот самый момент остановилось. По-моему, это было лишнее немое свидетельство вселенской беды, по странной иронии судьбы пережившее людей…
Поскольку каких-либо следов фотографий или картин на здешних стенах не просматривалось, я, из чистого любопытства, шагнул к полке с несколькими пожелтевшими, разбухшими от многолетней сырости и покрывшимися пятнами рыжей плесени книгами. Всего их там было шесть и не из числа особо толстых. И среди с трудом читавшихся на корешках переплётов названий, знакомым оказалось только одно – Аркадий Гайдар «Школа» из серии «Школьная библиотека». А ещё там были какие-то непонятные В. Чукреев «По маршруту 26», В. И. Казанов «На переломе», Виктор Мальгин «По дороге в завтра», «Самоходное шасси Т-16. Справочник механизатора», а также Ю. Р. Котюк и А. Н. Флоров «Учись быстро бегать!». На обложке стоявшей крайней в ряду книги Котюка и Флорова можно было рассмотреть бегуна с рельефными мышцами на когда-то синем фоне…
В общем, по-любому шлак, хотя для тогдашнего сельского дома самой читающей в мире страны не так уж и мало – два справочника, один том революционной классики (хотя не знаю как вы, а я «Школу» Гайдара во все времена читал с удовольствием, в отличие от некоторых других его более поздних произведений), а остальное просто «массолит», сиюминутные творения каких-то там советских халтурщиков, про которых наверняка забыли несколько лет спустя, даже там, где никакой атомной войны не было…
А ещё в доме были трупы, а точнее, то, что от них осталось. В этой комнате и за стеной, в соседней, там, где были печь и плита.
Всего в этой избе обнаружилось четыре серо-коричневых скелета в бурых ошмётках тряпья. Поскольку кости лежали во вполне естественных позициях и цвет их был однороден с тряпьём, покойников явно никто не трогал, хотя то, что остатки плоти с костей когда-то подъели грызуны, черви и прочие насекомые, исключать было нельзя.
Общая диспозиция была такая. Два черепа в комплекте с костями – на ржавых кроватях с шарами на спинках и провалившимися металлическими сетками в большой комнате. Фрагменты ещё одного скелета, поменьше (ребёнок или подросток?), лежали на печке в соседней комнате. А останки ещё одного человека были ссыпаны на полу, в самом дальнем углу той же комнаты. То ли этот, крайний покойник там и умер, то ли, помирая, упал туда.
Хотя нет, скорее, мертвяк всё-таки сидел на полу. Перед его останками стоял потрескавшийся, когда-то лакированный стул, с двумя, буквально влипшими в доски сиденья пожелтевшими и покоробившимися от влаги журналами «Работница». Смахнув с них слой серо-коричневой пыли, я увидел, что один был № 4 за 1962 год, на всю правую половину обложки было фото с первомайской демонстрации с довольными лицами людей, цветами и украшенным лысо-бородатым профилем товарища Крупского (больше известен как В. И. Ленин) знаменем. А слева была напечатана ещё и стихотворная строчка: «Шагает весна по просторам земли. Разливом знамён горизонт обнимая. И ширится песня, подобная грому. Мир миру! Да здравствует Первое мая! А. Сурков». Вот, мля, и доборолись за этот самый мир, да так, что в нём десять лет спустя кого-то живого найти – и то проблема, мать его так…
На обложке второй, июньской «Работницы» за 1962 год, сюжет был завёрнут несколько попроще – просто до безобразия заретушированное фото вполоборота какой-то неестественно счастливой туристки в коричневой куртке, с зелёным рюкзаком за плечами и в смешной белой панамке с мохнушками, на фоне каких-то гор…
Что сказать – не простые люди тут жили, раз даже популярный женский журнал выписывали, что для села нечастое явление. Не простые, но не продвинутые, поскольку продвинутые вольнодумцы тогда разный там «Новый мир» читали. Хотя это я, честно говоря, сильно загнул, спрашивается – откуда в заштатном посёлке «Новый мир», который и в столицах-то было не достать? Разве что в читальном зале районной библиотеки…
Отлеплять от стула журналы я не стал, тем более что рядом с ними стоял покрытый снаружи и внутри жирной грязью гранёный стакан. Решил перед смертью выпить и чего-нибудь почитать? Культурный был. Оптимист… Хотя, если судить по тому, что именно тут читали, скорее всё-таки оптимистка… Лично мне трудно представить нашего среднестатистического мужика, который стал бы читать «Работницу» – разве что от полной безнадёги или спьяну…
А в общем, было похоже на семью. Савичевы умерли все, осталась одна Таня? Хотя нет, здешняя Таня тоже явно померла и никаких дневников после себя не оставила… Правда, определять, кто здесь мужчина, а кто женщина у меня не было никакого желания, но и так стало понятно, что, где они жили, там и умерли…