Когда она вернулась и молча кинула на одну из панцирных кроватей в комнате с окном на двор с сортиром (насчёт места ночлега я угадал) один из лежавших на полу затёртых тюфяков (почти наверняка он содержал какое-то поголовье клопов или иной подобной «живности»), я первым делом тихо и миролюбиво предложил хозяйке «повечерять, чем послал бог». Точнее сказать, в роли бога в этот раз выступал я, поскольку харчи-то были из моего рюкзака.
Сначала от моих слов эта Зоя, что называется, офигела. Похоже, угощать кого-либо чем-то вкусным у местных прохожих (да и ни у кого вообще) было категорически не принято. Разумеется, она не возражала, но посетовала, что у неё-то самой есть особо нечего. И действительно, из жратвы у неё нашлись только какие-то сушёные корешки, пара серых лепёшек из более чем странной муки очень крупного помола (небось тёрли это зерно с явной примесью опилок и прочих посторонних вещей ручными жерновами), да извлечённый из печки закопчённый чайник со слегка тёплой кипячёной водой.
Я сказал что-то в духе того, что для нас, молодых и красивых, никаких проблем с питанием не существует. После чего достал из рюкзака пару квадратных красивых банок импортных мясных консервов (места они занимали изрядно и их следовало съесть в первую очередь). На красных жестянках были нарисованы куски мяса с зеленью, дополненные иностранными буквами: «Rio Plata. Brazileanishe Corner Beef». У них в ФРГ это называется «консервированная говяжья солонина» по какому-то там «бразильскому рецепту», а у нас – просто «говяжья кусковая тушёнка», хотя, возможно, это вовсе не одно и то же. Тушёнку я дополнил пачкой галет из натовского армейского рациона. Попутно вспомнил, что консервы были надёрганы по ларькам и буфетам саарбрюкенского аэропорта, который отсюда казался уже не просто далёк, а скорее вообще нереален, словно находился в другом мире.
Глянув на консервы, Зоя чуть не заплакала. Её лицо исказилось, губы затряслись, но всё-таки она сдержалась. Я подумал – не сошла бы она ненароком с ума…
Прислонив автомат к печке рядом с собой, я открыл ножом обе банки (по дому разнеслись давно забытые вкусные ароматы) и тут же предложил хозяйке тяпнуть «за знакомство», без паузы потребовав посуду. Идея была довольно провокативная, но тем не менее Зоя не стала спорить и возражать, тут же найдя две относительно чистые эмалированные кружки. Признаюсь, что вот тут у меня был вполне чёткий расчёт. Многократно проверено на практике, что голодный человек (а уж тем более тот, кто давно забыл вкус нормальных продуктов и алкоголя) должен неизбежно разомлеть и потерять бдительность после подобной трапезы с возлияниями. Ну или уж как минимум разговориться. Поглядим, какая будет реакция в данном конкретном случае. Возможно, что убивать эту несчастную (а может, и не столь уж несчастную) бабёнку всё-таки не придётся…
Я наплескал из отстёгнутой от пояса фляги примерно по полкружки коньяку. Зое налил заметно больше чем себе, поскольку видел, что на сами кружки и, как говорят отечественные алкаши, «уровень долива после отстоя пены» она вообще не смотрит. Мы невнятно чокнулись и выпили. Мне жрать особо не хотелось, и я просто закусил, сжевав галету и пару кусков этой самой «говяжьей солонины», подцепленных из банки кривозубой хозяйской вилкой. С большим сомнением понюхав одну из лежавших на столе лепёшек местного производства, я понял, что это вообще никакой не хлеб (аромат был какой-то странный, даже если считать, что туда добавляли опилки или ещё какую-то фигню) и пробовать сие кушанье как-то поостерёгся. Воду из чайника я тоже пить не стал, тем самым полностью исключив возможность своего усыпления или отравления. Хотя с какой стати – неужели чайник «зарядили» чем-то нехорошим заранее, прямо-таки телепатически почувствовав моё появление здесь? Нет, это уже был полный бред…
В общем, я пассивно наблюдал за дальнейшим развитием сюжета. Вроде всё шло как и предполагалось. Зоя ела именно так, как и должен это делать человек, не видевший таких консервов долгих десять лет. Давненько я такого не видел. Сначала трескала мясо из жестянок ложкой, а потом вычищала внутренности банок галетами, языком и пальцами, тщательно облизывая последние. Я смотрел на это, сидя напротив неё, и думал – не сблевала бы она с отвычки. Или, чего доброго, заворот кишок заработает… Мало ли… Посмотрим…
Никакой движухи снаружи автоматика «ИКНС» пока что не показывала. То есть двое безоружных личностей (одна мужского пола, другая женского) по-прежнему прятались за ближними кустами и заборами, явно ведя наблюдение, но не более того.
Наевшись, хозяйка медпункта заметно раскраснелась тощим лицом, а выражение её глаз разом стало каким-то сонно-блуждающим. Ну, всё нормально, значит, вштырило, реально опьянела. Что и требовалось доказать…
А дальше было уже проще. Пара наводящих вопросов – и разговор помаленьку пошёл. По-моему, моя собеседница очень давно ни с кем вот так не разговаривала, а неожиданное вливание ста граммов крепкого бухла (отощавшему много не надо, но, по своему опыту, я знаю, что и многих вполне сытых и упитанно-жопастых баб от такой дозы разматывает и начинает пробивать на шалости в стиле восточноевропейской порнушки и бесстыдную откровенность) сняло с её мозгов все возможные и невозможные «блоки». Но даже несмотря на то, что язык у неё стал слегка заплетаться, развести её на особую откровенность у меня не так чтобы получилось…
Характерно, что она не стала задавать мне вообще никаких вопросов. Даже не спросила, кто я и откуда, кем был до войны и почему не знаю многих, казалось бы, элементарных вещей… Действительно, а зачем эти мелкие детали, если я завтра уйду отсюда восвояси или же её хапужистые односельчане убьют меня ещё до рассвета? Хотя бы врать не пришлось…
Ну а я спрашивал её в основном о прошлом, и ответы выходили разные, то односложные, то с разными ненужными подробностями…
Начал я издалека и ненавязчиво, с выяснения кто она и откуда.
Фамилия у этой Зои оказалась простая и подходящая – Сиротина. И, разумеется, была она никакой не врач. Что называется, «не доросла», не успела. Просто в конце октября 1962-го, когда всё началось, она была студенткой второго курса лечебного факультета Казанского медицинского института, который у нас там, с 1994 г., известен как КМГУ.
Так что её грустная постатомная история началась довольно далеко отсюда. Как многих других, имеющих какую-то минимальную соответствующую подготовку (а медики всегда подлежат постановке под знамёна в числе первых), её мобилизовали, но не в армию, а всего лишь по линии гражданской обороны, чтобы людей эвакуировать.
Она охотно рассказала, что с их колонной из города выехали несколько тысяч человек, в основном женщины и дети. Роддома, больницы, какие-то детские сады. Разумеется, никто не думал, что всё это надолго, поначалу вообще говорили всего лишь о каких-то там «больших учениях в связи с событиями на Кубе»…
Прозрение для них пришло неожиданно и быстро – когда их привлечённые в качестве санитарного транспорта и еле ползущие от перегруза автобусы отъехали километров на тридцать-сорок, прямо над Казанью, где у моей собеседницы остались родители (которые на прощанье говорили ей обычное «да не бойся ты за нас, ничего же не случится!») и большинство родственников и друзей, бабахнул огненный шар воздушного ядерного взрыва. Называется – повезло…
Любая связь после этого пропала (электромагнитный импульс – это всегда серьёзно), и далее они довольно хаотично перемещались, стараясь не попасть под очередные падающие с неба килотонны, в обстановке нарастающей всеобщей неразберихи и кошмара, от одного временного эвакопункта к другому. Поначалу по дороге даже подбирали раненых, обожжённых, контуженых, облучённых и просто потерявшихся беженцев, но уже на третий день это перестали делать из-за опасения растратить свои и без того скудные запасы. Первый начальник их колонны от всего этого просто сбежал с концами, второго ночью застрелили непонятно кто. Просто несколько раз, не прицельно влепили из автомата в ветровое стекло головной машины…
Повсюду царили тихий ужас и паника, куда и зачем ехать и что потом делать с эвакуированными людьми, никто не представлял, а чем их кормить – тем более…
Попадавшиеся по пути представители любых местных властей (от разных там обкомов и горкомов до милиции включительно) тоже не знали ничего, привычно ждали «указаний из центра» (которых не было, поскольку больше не было и этого самого «центра»), не в меру истерили и всегда требовали только одного – чтобы колонна с эвакуированными ехала себе дальше, потому что их городишко или посёлок «не резиновые». От довоенных инструкций «на случай войны» толку тоже не было никакого – тот, кто их писал, не мог себе представить, что всё будет настолько страшно и фатально…
А вот атомные и водородные бомбы продолжали падать. Уж на ядерные взрывы за горизонтом моя собеседница тогда насмотрелась. Рассказала, что страшнее всего было тогда, когда атом падал с неба беззвучно, не сопровождаясь шумом самолёта или свистом. Наверное, при этом она имела в виду ракетные боеголовки…
Впрочем, по её словам, главный «божий страх» длился чуть больше недели. Потом, как я и сам верно предполагал ещё во время хождений по Европе, воюющие стороны, видимо, окончательно остались без средств доставки и наведения – взаимное уничтожение пошло на спад…
В общем, в ноябре 1962-го, в момент, когда атомные бомбы и боеголовки разных там «Титанов», «Атласов» и «Поларисов» наконец перестали рваться над СССР и всё вроде как закончилось (хотя решительно никаких сообщений о мире, перемирии или даже переговорах по этому поводу не было, ни письменных, ни устных), она в числе многих других неожиданно очутилась в этих забытых богом краях, за пять с лишним сотен вёрст от Казани.
Так санитарка Зоя Сиротина оказалась в числе тех, кто был вынужден зимовать в том самом, бывшем пионерлагере неподалёку отсюда, который я накануне посетил. Там, в самом начале войны, укрепились солдаты мотострелкового полка какого-то майора Ятькина, часть химзащиты майора Абоямцев и какой-то то ли полевой госпиталь, то ли медсанбат, во главе с подполковником медицинской службы Талагоевым. Не знаю, почему у неё в памяти остались фамилии именно этих офицеров и зачем она их мне назвала, наверное, с ними у Зои всё-таки было что-то связано. Может, думала, что для меня, как для военного, это важно?