юдьми. Возможно, это даже была просто липа. Максимум, что делали проезжие начальники, – пересчитывали население по головам, составляли некие списки, узнавали, кто и чем болеет, после чего уезжали с концами. Спустя полгода или год это повторялось, только всегда приезжали или приходили уже другие, совсем не те, кто был в прошлый раз, в которых с трудом опознавали то каких-то бывших секретарей райисполкомов, то бывших инструкторов райкомов, то вообще непонятно кто…
И постепенно всем стало на всё наплевать. Два с половиной года назад очередной проезжий хрен с бугра (кто-то в деревне вроде бы узнал в нём «бывшего завклубом из Плешановки») с соответствующей, снабжённой расплывшейся печатью, рукописной бумажкой появился в этих краях крайний раз. А потом, вплоть до самого моего появления, не было никого. И я, едва появившись, опять сдуру потребовал у них того же самого, и это несмотря на то, что я здешней обстановки совсем не знал. Практически попал пальцем в небо, идиот…
То есть, получается, клали они здесь на таких, как я. Сто куч. А кроме того, без малейшего энтузиазма они отнеслись ко мне ещё и потому, что я сказал, куда именно направляюсь.
Почему? А потому, что ты, солдатик, дурак набитый – сказала мне Зоя с пьяной откровенностью. Оказалось, что все местные давным-давно знают, что идти на север, в сторону новообразованного «моря» бессмысленно и где-то даже самоубийственно. Потому что, как сказала Зоя со всей прямотой бухой женщины, там «места, где бомбили». Конечно, не до такой степени, как на западе (где на ту же Москву уронили десятки мегатонных «гостинцев»), но, как говорили в одном одесском анекдоте – «ну всё-таки»… Короче говоря, там мёртвые пустоши, где всё давно разбито вдребезги и вдобавок до сих пор фонит…
Я прикинул – а ведь, получается, и верно… Ближайшие относительно крупные города Бузулук и Бугуруслан явно превратили в руины, юго-восточнее находился Оренбург, от которого тоже мало что могло остаться. А ещё в ту же сторону находилось знаменитое Тоцкое с его полигоном и прочими военно-значимыми объектами, плюс крупные железнодорожные станции вроде Борского и Богатого и более мелкие города вроде Альметьевска и Бугульмы. Короче, целей там было много, и, наверное, заокеанский супостат имел богатый выбор для применения своего пугающего арсенала, особенно если вспомнить об их обширных и людоедских планах ядерной войны против СССР…
Решив немного отойти от этой темы, я спросил, а что это за девчонка, которая с таким аппетитом жрала корень лопуха у дороги за деревней? Оказалось, что это какая-то «сумасшедшая Анька», причём таких, как она, вокруг полно. По словам Зои, после войны наблюдалось одно очень странное и пугающее явление. Изрядная часть потерявших родителей детей, которым в момент, когда всё началось, было лет по пять-семь (то есть те, что были в относительно сознательном возрасте), необратимо повредились в уме от пережитого стресса (ну это как раз легко допустить – как-никак, видели атомные взрывы, гибель близких и полный крах привычного мира, как говорят разные обнаглевшие «специалисты» из моего времени – посттравматический синдром). Это ещё Длинной Зимой заметили врачи в их эвакопункте, а среди них точно был кто-то знакомый то ли с психиатрией, то ли с психологией. Поначалу эти дети перестали кого-либо узнавать, плакали и истерили. Потом у многих из них это перешло в длительный ступор, когда они уже тупо разучились нормально говорить и стали откровенно неадекватными. И это хорошо, если не агрессивными, а то бывало всякое. В основном такие персонажи (конечно, те, кто ещё остался в живых), которым сейчас лет по пятнадцать-восемнадцать, по словам Зои, «бесцельно болтаются под ногами, жрут и крадут всё, что находят», слишком часто становясь добычей для диких зверей и бандитов. Куда хуже было, если находились некие «затейники», которые собирали вокруг себя этих «ебанашек», сумев их чем-то заинтересовать, и сколачивали недотыкомок в банды. Вот тогда и начинались серьёзные проблемы…
Да кто бы спорил, я сам одну такую банду давеча ликвидировал. Правда, чем именно мог их заинтересовать тот слепой инвалид, я так и не понял. Идея о том, что «собравшись в кулак, малые могут победить кого угодно», в общем-то, далеко не нова, как говорится – читайте Маяковского…
Что тут сказать, норовящих загрызть тебя зомби тут, кажется, всё-таки нет (хоть один положительный момент!), а вот что-то вроде агрессивных мутантов всё-таки, похоже, завелось… Хотя десять лет – это, согласитесь, всё-таки маловато для реальных мутаций – любой понимающий в этом учёный скажет, что «данных маловато»… А вот если эти «ебанашки» сумеют размножиться – тут-то и настанет окончательная кобзда уцелевшему человечеству. Слава богу, что я этого не увижу…
Я хотел спросить у неё ещё что-нибудь, но вдруг увидел, что за считаные секунды произошёл некий мгновенный переход, которого я не просёк – Зоя дрыхнет, сидя в прежней позе за столом и уронив голову на руки. При этом выражение её спящего лица было непроходимо-счастливое. А чего не радоваться? Небось впервые за десятилетие наелась досыта. Так сказать, эффект волка из мультфильма «Жил-был пёс». Разве что минуя стадию «щас спою»…
Во всяком случае, теперь эта бывшая студентка (я прикинул – если ей тогда было лет двадцать, то сейчас явно за тридцать – а по виду и не скажешь, отощала она тут прямо до полупрозрачного состояния) точно не годилась на роль убийцы или пособницы убийц. Нежно взяв Зою под мышки (она не проснулась) я, как мог, осторожно перетащил её на стоявшую в этой комнате койку. Вроде не разбудил. Подождал несколько минут. Прислушался. Отрубившаяся медичка спала, издавая кишками и ртом неизбежно сопровождающие любой пищеварительный процесс булькающе-свистящие звуки. Помещение медленно заполняли пары выдыхаемого ей алкоголя. На стене соседней комнаты размеренно тикали часы, словно и войны никакой не было…
Я прикрыл за собой дверь и вышел в соседнюю большую комнату, ту, где накануне говорил с изображавшими начальство местными «активистами». За грязными оконными стёклами темнело, медленно, но всё сильнее, а значит, час роковой встречи неумолимо приближался.
Обойдя помещение, я на всякий случай плотнее задёрнул больше похожие на половые тряпки занавески на окнах. Теперь с улицы вообще нельзя было рассмотреть, что происходит внутри медпункта, а уж в темноте – тем более. На входной двери изнутри был ржавый металлический крючок. Я накинул его на петлю, тем самым заперевшись изнутри. Какой-никакой, а сигнал. Будут открывать дверь – услышу, благо крючок ощутимо поскрипывал.
Вернувшись к своему рюкзаку, я на всякий случай натянул поверх гимнастёрки импортный бронежилет (мне, конечно, по фигу, но прекращать свои похождения прямо здесь и сейчас мне что-то не хотелось, не тот расклад) – мало ли что. Вдруг у них тут для случаев вроде моего припасено что-то серьёзное?
Подсвечивая себе фонариком, я проверил и подготовил к стрельбе одиночными автомат. Потом переложил АПС из полевой сумки в штатную кобуру. Планшетку снял и убрал в рюкзак, а кобуру повесил через плечо. Ну что, не считая пистолета, один магазин в автомате, ещё шесть в подсумках – можно запросто половину населения этой деревни перестрелять, даже без учёта того, что лежит в рюкзаке. Хотя я нынче и не каратель, но жадных дураков всё-таки надо учить, на единственном понятном им языке…
Рюкзак я задвинул в дальний угол здешней «палаты», на всякий случай положив на пол рядом с ним две снаряжённые ручные гранаты, а из тюфяков накомбинировал нечто, позволяющее думать наблюдающему с улицы, что здесь кто-то спит, причём не на одной, а на обоих койках. Пусть-ка поломают голову. На окошке «палаты» занавесок не было, но я не думаю, чтобы кто-то смог точно разглядеть «диспозицию» через мутное стекло…
Потом, немного подумав, я достал из рюкзака ещё и трофейный «ТТ». Тот самый, подаренный в мае 1943-го некоему Варшаверу танковым наркомом Зальцманом. Повыщёлкивав из обойм патроны, я поступил следующим образом – «маслята» россыпью в тумбочку, пустые обоймы на тумбочку, а сам пистолет – на вторую койку поверх тюфяков. Это был один из элементов моего возможного плана.
Далее я прикрыл дверь «палаты» и, сев на пол – спиной к стене, слева от окна, затих, держа автомат на коленях. Благодаря автоматике «Вервахта» я видел всё, и внутри медпункта, и снаружи, практически во всей деревне. До поры до времени на площади маячила только одна зелёная отметка от некоего безоружного чела, «пол мужской, вес 49 кило, определение примерного возраста затруднено», которая никуда не двигалась. То есть дежурный соглядатай был на боевом посту…
Честно говоря, я думал, что, по неписаной живорезческой традиции, они за мной придут часа в три ночи. Но я не учёл, что июньские ночи коротки и светлы, да и вызванное увиденным у меня накануне «богачеством» нетерпение у аборигенов было нешуточным и явно перешло в нервный зуд. То есть я даже успел немного подремать, но через пару часов меня разбудил прозвучавший в мозгах женский голосовой сигнал «ИКНС», предупреждавший об опасности. По моим наручным часам было 23.46, и к медпункту медленно подкрадывались…
Сначала одна красная метка возникла с тыла, со стороны двора и сортира. Надо отдать неизвестному должное – он сумел перемахнуть ветхий забор и подобраться к стене медпункта почти бесшумно (а ведь там были кусты и сухая, прошлогодняя трава), после чего затаился под окном. Автоматика мгновенно выдала всю его подноготную – пол мужской, вес 38 кило, вооружён «предельно укороченной магазинной винтовкой калибра 7,62 мм, производства СССР, количество боеприпасов в оружии – не более двух единиц». Ого, оказывается «ИКНС» и такое видит, по крайней мере на близком расстоянии?! Стало быть, скорее всего, на вооружении у этого ночного гостя обрез мосинской винтовки. Штучка из махновско-кулацкого арсенала времён нашей славной революции. Ну что, для стрельбы через окно или стену вполне сойдёт.
Вопрос только в том, будут они сначала стрелять в то, что лежит на койке, или всё-таки сначала попытаются войти и сделать меня холодным оружием, чисто и без стрельбы? Второе представлялось более реальным, тем более что патронов-то у них точно было кот наплакал…