Затем, уже прямо поперёк дороги, стоял ещё один Т-54 с повёрнутой на запад башней и широко открытыми люками, из-под крыши МТО которого выползал густой сизый дым. В придорожном лесу, метрах в восьмидесяти от этого танка, стояла ещё одна «пятьдесятчетвёрка», тоже с открытыми люками и размотавшейся далеко позади перебитой гусеницей. В отличие от первого, этот танк не горел.
Ещё спустя метров четыреста, по дороге в сторону Штутгарта, среди невообразимого хаоса рам и двигателей, сгоревших и раздавленных танками грузовиков стоял сползший боком в придорожную канаву германский М47 с отрытыми люками и задранным высоко в небо длинным орудийным дулом. Примерно через полкилометра был виден ещё один такой же танк, на сей раз обгоревший дочерна и ещё дымившийся, с шикарным проломом в лобовой броне.
Похоже, у них тут были дела, причём совсем недавно.
На обочине, позади сгоревшего М47, лежал перевёрнутый вверх колёсами БТР-152, а в придорожном лесу торчал явно подбитый, но без следов пожара, Т-44, вокруг которых было видно несколько трупов в советской форме и чёрных комбезах.
После того как мы проехали ещё метров сто, я увидел в прицел очень красиво горевший в придорожных кустах угловатый «Центурион». Что, уже и до Рейнской Британской армии дело дошло? Если так, то надолго её не хватит.
Затем мы миновали целую колонну из нескольких десятков расстрелянных в упор, частично взорванных, а частично сгоревших американских и английских (эти их двухосные «бескапотники» ни с чем не спутаешь) грузовиков, джипов и «Лендроверов», с россыпями трупов в пятнистой и однотонной военной форме по сторонам.
На прицепах за некоторыми штатовскими трёхосниками я увидел радары в свёрнутом, походном положении, а также странные одноосные хреновины с опускающимися опорами, в которых я, после некоторого напряжения ума, определил пусковые для зенитных ракет ЗРК «Хок». Если в некоторых машинах были ещё и сами ЗУР в боевом снаряжении, становилось понятно, почему часть этих грузовиков разнесло буквально напополам и вдребезги. Во главе уничтоженной колонны я увидел три подбитых гусеничных бронетранспортёра – один угловатый М75 с перебитой гусеницей и два ещё более гробовидных М113, один из которых сгорел, практически сложившись внутрь (поганая особенность алюминиевой брони), а второй имел две солидные дыры в борту. Дальше, в кустах, просматривался догорающий ПТ-76.
И вперемешку со всем этим – брошенные, сгоревшие, раздавленные танками гражданские машины и трупы штатских.
Что, часть ПВО НАТО благополучно накрылась ещё на стадии перемещения в районы развёртывания? Очень похоже на то.
Какая-то картина происходящего в моей голове потихоньку складывалась, но всё-таки оставалось не очень понятно, кто здесь где наступает, отступает, или что? Вполне логично должно было выглядеть, что наши, по каким-нибудь довоенным планам, безудержно рвутся к Рейну по основным транспортным коммуникациям. И, похоже, несмотря ни на что, делают это вполне успешно. Однако из того, что мы накануне встретили американские М48 восточнее Штутгарта, следовало, что наш прорвавшийся авангард натовцы, по крайней мере частично, сумели отбить. Или не сумели? По идее, здесь начинается уже предельно простая арифметика – количество гусеничных следов, которые я за последний час увидел в окрестных лесах, ну явно не соответствовало количеству попадавшихся нам на пути подбитых и сгоревших танков. А кроме того, нигде не было видно ни прочной обороны НАТО (в виде привычных окопов, огневых точек или опорных пунктов), ни даже хоть как-то обозначенной линии фронта.
А раз так, получалось, что, частично локализовав действия нашего прорвавшегося авангарда, натовцы, не факт, что стабилизировали тем самым положение – часть уцелевших советских танков и бронемашин явно ушла вперёд, дальше на запад. А отчётливая канонада и взрывы вокруг нас, в сочетании с полётами авиации, явно указывали на то, что сюда приближались главные силы Варшавского договора. И, если это было действительно так, нам следовало быстрее выбираться из возникшего замеса. Хотя бы потому, что, следуя той же элементарной логике, остановить основную массу советских и восточноевропейских танков обычными средствами натовцы ну явно не смогут (насколько я помню, они даже в 1980-е на это особо не рассчитывали), а значит, они в отчаянии начнут бросать на продвигающиеся на запад танковые клинья водородные бомбы (в 1980-е вместо водородных планировалось уже и вовсе нечто нейтронное), если, конечно, ещё не растратили их на что-нибудь более или менее важное. Так что основное рубилово вокруг нас только начиналось. То, что было до этого, – цветочки, и не более того.
В какой-то момент я понял, что, кажется, слишком задумался и в результате этого несколько потерял контроль за окружающей обстановкой. Хотя, по идее, наверное, следовало бы остановиться и обсудить с напарницей дальнейшие действия.
Но с этой идеей я опоздал как доктор Зорге в июне 1941-го, поскольку вдруг услышал громкое «Бдыы-м-д-ду-дуум!» и тут же почувствовал себя прямо-таки гвоздём, по шляпке которого со всей дури шарахнули молотком.
Наш всё так же продолжавший переть вперёд по прямой «Паттон» получил страшный тупой удар в броню, куда-то в правый борт. С чем это можно было сравнить, я не знаю. Конечно, раньше я с подобным хоть и не часто, но сталкивался, однако острота ощущений уже была изрядно подзабыта.
Сопутствующий сотряс был такой, что с гнёзд и из прочих штатных мест на пол боевого отделения посыпались инструменты, снаряды, какие-то элементы оборудования и ещё бог знает что. Сначала меня от всей души влепило лбом в резиновый наглазник прицела, а потом я, издав кастрюльно-колокольный звон, приложился головой (слава богу, что был в шлеме!) о борт башни.
На секунду я оглох, от удара подбородный ремешок шлема лопнул, и этот тяжёлый «горшок» улетел вниз на не способного ничего на это возразить покойника. И, уже явно запоздало, я услышал откуда-то снаружи звук пушечного выстрела, почему-то плавно перешедший в металлический стук и звенящий скрежет, словно от сверлильного станка – похоже, в этом изделии детройтской сборки что-то таки сломалось.
Наш М48, загребая всей своей пятидесятитонной тяжестью германскую землицу, плавно развернулся влево. Затем мотор взвыл на высокой ноте и заглох (или же его вовремя выключила исполняющая обязанности мехвода напарница), после чего танк остановился. Немного проморгавшись, я увидел, что в утратившем остатки былого порядка боевом отделении «Паттона» повисла пелена лёгкого сизоватого дыма с топливным душком. Неужели горим?
– Ты там жива? – крикнул я вниз. Не без некоторого волнения, поскольку «боевая подруга» была без шлема и уж её-то могло ушибить всяко качественнее меня.
– Да! – ответил знакомый глухой голос. – У меня всё нормально!
– И что у нас плохого, дорогой товарищ механик-водитель? – спросил я с заметным облегчением. То, что она не пострадала, сразу же снимало ряд возможных проблем.
– Кажется, мы попали в засаду, – констатировала Кэтрин.
– В смысле? Ты уверена, что это не шальное попадание?
– Это был пушечный выстрел бронебойным, причём с очень близкого расстояния. Как я успела понять, броню насквозь не пробило, но при этом точно разорвало правую гусеницу и повредило ходовую часть!
– Н-да, недолго же музыка играла, недолго фраер танцевал… Что ещё скажешь?
– По-моему, у нас снаружи что-то горит, командир…
Я полез к смотровым приборам командирской башенки. Лихорадочно осмотрелся. Действительно, и там был сплошной дым, причём пополам с поднятой этим попаданием пылью.
– Эк удивила, – сказал я на это. – Судя по дымогану вокруг, внутри у нас тоже что-то горит, как бы не движок… Что, выходим? Где у них тут пресловутый «люк героев»? Или уйдём как белые люди, через верх?
– Подождите, командир. Не суетитесь. А вдруг те, кто в засаде, решат дать по нам дополнительный «контрольный»?
– Грамотная… – вырвалось у меня. А что ещё можно было добавить в ситуации, когда она полностью права?
В стихийно возникшей тишине мы просидели минут пять. Боевое отделение медленно наполнялось дымом, то ли что-то в МТО действительно разгоралось, то ли его тянуло снаружи через неплотно закрытые люки. И вонял этот дым уже конкретно горелой резиной и изоляцией. Слегка нервничая, я продолжал рассматривать сквозь задымлённые командирские приборы придорожный лес.
И наконец, за деревьями взревело. Над кустами поднялось облако сизого солярного дыма, и в сторону дороги выполз, ломая сучья, похожий на плоскодонку зелёный ПТ-76. Называется – не вытерпели. На башне плавающего танка просматривался белый номер «398» и гвардейский знак, а на броне лежали ветки – явно не специальная маскировка, а просто осыпались при езде через лес или стрельбе. Всё выглядело вполне логично – вероятность напороться посреди наступающих войск на стоящее в засаде советское противотанковое орудие в нашем случае была ничтожно мала.
Ну что, добьёт? Нет, похоже танкисты сочли нас, выражаясь по-военному, «окончательно уничтоженными» и решили более не тратить на нас боеприпасов. Не снижая хода, ПТ-76 развернул фигурный дульный тормоз своей 76-мм пушки в диаметральную плоскость и пересёк шоссе, после чего, лязгая траками и смердя дизелем, ушёл куда-то на запад.
– Фу, кажись пронесло! – выдохнул я. – Теперь давай на выход!
Сгореть в толстостенной импортной коробке как-то не хотелось.
Похватав ставшие почти родными стволы и два чемодана, мы вылезли наружу. Покидая танк, я успел прихватить с собой забытый его нерадивым командиром бинокль, кстати, вполне приличный.
А выйдя из башенного люка на не очень свежий воздух, я сразу же увидел, что именно горело. Снаружи, на башне М48 и позади неё, висели какие-то канистры. Я-то, садясь в этот трофей, грешным делом подумал, что они, как положено, с водой, но, оказывается, ошибся. Это какими же идиотами надо быть, чтобы идя в реальный бой, повесить себе на броню снаружи канистры с чем-то горючим? За такое в любой нормальной армии полагается не просто сажать на «губу», а натурально сечь, до кровавых волдырей на заднице! Или эти долбошлёпнутые аборигены с берегов какого-нибудь занюханного Чесапикского залива на полном серьёзе полагали, что стандартная армейская канистра имеет как минимум противопульное бронирование? И как они, интересно знать, вообще попали в танковые войска, с такими-то умственными способностями? Хотя чему тут удивляться, у них и в наше время на «Абрамсах» и «Брэдли» некоторые висящие на броне короба и ящики (например, с дополнительным электропитанием) реально не прикрыты ничем, кроме листа жести. И это считается вполне нормальным… Видимо, у них что-то неправильно в их «консерватории». Хотя, если на протяжении нескольких поколений слушать