– Очень ценная особенность твоей аппаратуры. Получается, мы вовремя ушли. Благодаря тебе и, возможно, везению. И про что ещё я не знаю?
Сказав это, я глянул на часы. В полумраке боевого отделения их циферблат апельсиново светился оранжевым. Значит, здесь было не так уж и безопасно.
– Не знаю, о чём ты сейчас думаешь, но, по-моему, надо ехать, – не услышав ответа, сделал я главный вывод, совершенно в стиле бородатого, еврейского анекдота. – Или ты не знаешь куда, поскольку всевидящая аппаратура испарилась или расплавилась?
– Обижаете, командир. Аналоги используемых мной сейчас приборов вполне успешно работают в условиях жёсткого излучения в абсолютном космическом вакууме, а также на поверхности таких планет, как Венера и Меркурий. Аппаратура в исправности, информация продолжает поступать, и сейчас я вижу, что наш «клиент» жив. Он явно успел перебраться на западный берег Рейна ещё до взрывов. Но теперь двигается очень медленно, похоже, пешком. И направляется он на юго-запад, то есть практически в нашу сторону. От него до нас сейчас километров двадцать…
– Это, безусловно, радует. Так что, поедем? Или наш верный «бронебобик» сдох?
– Надеюсь, что нет.
Сказав это, она снова оказалась за рычагами.
И, к счастью, всё ожило. Н-да, бывают в этой жизни случаи, когда важнее всего вовремя остановиться. Сначала включилось внутреннее освещение, а потом завёлся и движок бэтээра. Уверен, что наша броня набрала сколько-то рентген, но до конца жизни мы на этой «пятидесятке» ездить вроде бы не собирались.
Выбравшись из ложбины, мы двинулись дальше по в одночасье приобретшей какой-то слишком инфернальный вид местности. Скоро впереди обозначилось нечто похожее на местный просёлок.
Через пару километров циферблат моих часов стал лимонно-жёлтым (сам момент изменения цвета я, как обычно, проморгал), а потом и вовсе нейтрально-белым. Получается, что до удара мы всё-таки успели уйти практически к самой границе зоны поражения. Соображает всё-таки эта бионическая мамзель…
Грунтовая дорога тянулась через жидкий перелесок, и на её обочине «к лесу задом, ко мне передом» замерло несколько трёхосных армейских грузовиков американской марки GMC с маркировкой бундесвера. В кузовах машин были навалены коробки и армейские тарные ящики со ставшими враз никому не нужными боезапасом и прочим имуществом вроде консервов. Проехав мимо них, мы, похоже, одним фактом своего появления разогнали группу каких-то военных. Хотя «разогнали» – это слишком громко сказано, поскольку к моменту нашего проезда человек двадцать в тёмно-зелёной или камуфляжной униформе уже просто медленно брели в разные стороны. Оружия ни при ком из них не было (вот так запросто взяли, да и побросали?), и шли они все как-то не осмысленно, словно и не разбирая дороги, начисто позабыв, что они солдаты и что по ним могут начать стрелять в любой момент. Что характерно, в нашу сторону не обернулся ни один. По мелькнувшим за триплексными стёклами откровенно неживым лицам некоторых из этой «группы товарищей» можно было сделать вывод, что все они сильно контужены, а некоторые, возможно, ещё и лишились зрения. Ну, правильно, если в момент взрыва они все стояли на открытом месте, да ещё и смотрели в направлении вспышки, по-другому и не могло быть…
Брать кого-то из них в плен, а тем более оказывать им медицинскую помощь, никакого смысла не было – рассуждая логически, сейчас, по здешней округе, должны были болтаться сотни, если не тысячи таких, как они, ещё не вполне мёртвых, но уже и не совсем живых. А дальше своё чёрное дело будет делать смерть без вкуса и запаха – радиация.
Через какое-то время после того, как покинутые машины остались позади, я увидел причудливо рассыпанные на земле дюралевые обломки, явно от какого-то буквально только что рухнувшего самолёта. На «свежесть» указывало то, что некоторые куски ещё дымились. Ну да, если «удар под дых» был аж семь-десять мегатонн, то электромагнитным импульсом разом убило всё, что двигалось. То есть ехало, плавало или летало. Вот он и упал, если в этот момент был в воздухе…
Сначала я почему-то подумал, что это один из тех самых двух «атомно-мегатонных» бомберов. Но быстро усомнился в своей догадке – В-66 машина здоровая, а здесь железа было как-то мало. Но здесь вбитый в землю обгорелый двигатель был всего один, а потом я увидел на земле ещё и уцелевший кусок консоли крыла с чёрно-белым крестом ВВС ФРГ и понял, что это точно никакие не «Дестроеры».
– Как думаешь, – спросил я напарницу. – Это не наш «знакомый»?
– Вы это о чём, командир?
– Ну это не тот самый, который над нами пролетел, когда мы с тобой Рейн переплывали?
– Очень возможно. Пожалуй, с вероятностью восемьдесят пять процентов.
– Уверена? А где тогда пилот или пилоты?
– Насколько я понимаю, пилот был один. И он должен быть вон там, впереди…
И действительно, проехав за этим разговором ещё пару километров, я увидел, что на блеклой осенней траве, чуть в стороне от дороги, действительно валяется нечто в серо-зелёном лётном комбезе натовского образца. А рядом с ним растянулся по земле сдувшийся цветной парашют. Катапультного кресла нигде не было видно, видимо, бедолага падал с достаточной высоты и всё отделилось штатно. Неизвестный летун лежал неподвижно, спиной к нам, не пытаясь встать и даже не сделав попыток вылезти из лямок подвесной системы.
– Он что, дохлый? Или гипертрофированно хитрожопый, закрыл глаза, засунул руку с пистолетом за пазуху и ждёт, пока кто-нибудь к нему подойдёт в расчёте на захват транспортного средства? – поинтересовался я, понимая, что надо мной в данном случае уж слишком довлеют киношные стереотипы из позднесоветского детства.
– Аппаратура показывает, что он жив. Но его жизненные показатели практически критические.
– Тогда, может, остановимся? У нас есть время его допросить, или мы торопимся?
– Зачем вам это нужно, командир?
– Попробую прояснить хоть что-нибудь в окружающем нас горьком катаклизме. Ведь свежей информации ноль. Вдруг он чего интересного расскажет? Всё-таки какой-никакой, а офицер……
– Как прикажете, командир. Попробуйте, если хотите. Хотя лучше всё-таки было бы не останавливаться…
– Да я скоренько. Притормози стального коня рядом с телом…
– Я вам в качестве переводчика не нужна?
– Да нет, это же вроде бы дойч должен быть. Как-нибудь сам с ним перетрещу. Зря, что ли, меня в школе и институте столько лет учили? А ты сиди в машине и следи за обстановкой. Если что подозрительное – кричи или стреляй…
Кэтрин послушно остановила БТР всего метрах в десяти от упавшего с небес пилота. Я скинул танкошлем, нацепил пилотку, разблокировал защёлку люка и, взяв автомат, вылез наружу, где воздух стал противно и ощутимо вонять горелым. Спрыгнул с брони на землю и направился к лежащему лётчику.
Подошёл, бдительно держа его на мушке. Но нет, кажется, он вовсе не хитрил и продолжал лежать на боку без движения. Закинув «АК-47» за плечо, я наклонился над ним. Потормошил, потом пощупал пульс. Летун вроде бы дышал, но как-то слабо. Обшмонал найдёныша. Планшета или просто карты при нём не было. Зато я нашёл подмышечную кобуру с не взведённым «вальтером» Р-38 и ракетницу с тремя ракетами в боковом кармане комбеза. И то, и другое я переправил в свои, сразу же оттопырившиеся, набедренные карманы.
Затем я перевернул пилота лицом вверх и, расстегнув лямки, начал за грудки выдёргивать его из подвесной системы, словно морковь из грядки. Немец при этом стонал и скрипел зубами. Видно, всё же сильно его поломало.
Освободив его от парашюта и откинув купол со стропами подальше, я опустил пилота обратно на землю, одновременно сняв с его головы красно-белый гермошлем с болтающейся у лица бесполезной кислородной маской, затруднявшей окончательную идентификацию его личности. На вид этому бундесфрицу было явно за сорок, правильные черты лица, длинный подбородок, брови домиком, нос с горбинкой, надо лбом – намечающаяся лысина, на губах и выбритом до синевы подбородке – свежая кровь, знать, ушибся при катапультировании вплоть до внутреннего кровотечения. Типичный западноевропейский «сверхчеловек» средних лет. И что-то в его облике показалось мне смутно знакомым. Только я не смог сразу вспомнить, что и откуда именно…
Пока я его с интересом рассматривал, пилот открыл страшноватые, все в полопавшихся сосудах глаза цвета говядины.
– Wo ich bin? – поинтересовался он слабым голосом.
– Du bist in Gefangenschaft, – ответил я. Да где же тебе ещё быть, сердечному, как не в плену?
– Wer du bist? – спросил пленный.
Блин, над тобой стоит человек в чёрном танкистском обмундировании, на голове которого пилотка с красной эмалевой звёздочкой, а на плече висит характерный «калашников», плюс к этому уже почти сутки идёт самая натуральная война, на запад сплошным потоком рвутся советские танки, над которыми ты, судя по всему, ещё совсем недавно летал, – и после этого считаешь нужным спрашивать, кто мы такие? Он что, тибетских монахов или чернокожих зулусов надеялся встретить? Более чем странноватый вопрос из его уст. Разве что контузило до частичной потери зрения или до состояния полного дежавю, и он не помнит ни кто он, ни где он. Если так, то это плохо, поскольку я уж точно не стану объяснять ему, что он «американский профессор-энтомолог, следующий на Суматру ловить бабочек и заехавший в Одессу, чтобы навестить могилу отца»…
– Russische, – честно признался я. Ведь ясный же перец, что русские. Кто тут ещё может быть? Разве что их восточные соседи из братской ГДР или какие-нибудь чехи…
Немец застонал громче, словно этот факт стал для него невероятно болезненным открытием.
– Wie heist du? – задал я ему вопрос из школьного курса и на всякий случай уточнил. Уже из курса институтского: – Dein Name?
Пилот смолчал.
В это время из верхнего люка «пятидесятки» высунулась голова напарницы. Неужели что-то чрезвычайное? Но оказалось, что нет.
– Командир, – крикнула она. – Раз взялись допрашивать, делайте это быстрее! Ветер поднимается, и радиацию может понести в нашу сторону! Да и пожар на этой стороне реки, кажется, хоть и медленно, но распространяется!