Теперь-то велено считать, что ничего этого как бы вообще никогда не было, а «чехи» – и вовсе лучшие друзья. Хотя я-то в тех местах тогда побывал в качестве уже привычного к любым «перегибам генеральной линии» журналиста, а вот что теперь делать тем, кто тогда, в тех самых горах, воевал всерьёз…
Однако здесь я на свежий воздух как-то не особо рвался, сразу же вспомнив, что после вчерашнего тут можно запросто надышаться чем-нибудь «этаким», от чего лёгкие начнут нежно светиться. В остальном вокруг всё было так же, как и накануне. На казённом железном столике передо мной лежали сваленные в кучу противогазы, ОЗК и добытый давеча несколько мародёрским способом вещмешок, прямо перед носом были брезентовый ремень и ствол «АК-47», а в противоположном углу рубки маячил нелепым чучелом, по-прежнему пребывающий в нирване пленный с покрытой струпьями ожогов физиономией.
Накануне я долго соображал, похожим на кого он мне показался, а тут, вдруг, тыркнуло – ну вылитый принц Чарльз! Одно время я, кстати, думал, что нелепым чучелом сей (сейчас уже скорее чисто теоретически) будущий английский король выглядел только на фоне элегантной как рояль Дианы Спенсоровны (которую, как я понял, замочили по личному приказу свекрови изрядно поднаторевшие в ликвидации через посредство автокатастроф активистов ИРА живорезы из авиадесантной SAS, просто потому, что в те времена отчимом очередных наследников престола мусульманин быть ну никак не мог, будь он хоть трижды миллиардером), но потом, когда покойную леди Ди сменила страховидная Камилла Паркеровна (она же герцогиня Корнуольская), стало понятно, что Чарльз – нелепое чучело просто по-жизни, от рождения и совершенно вне зависимости от того, какие именно бабы и в каком количестве отираются с ним рядом. Видимо, карма у него такая. Хотя одна моя знакомая дурочка с переулочка вполне искренне считает, что социальный (а также любой другой) статус мужика якобы определяют исключительно женщины, которые с ним живут, ну или в крайнем случае встречаются. Притом, самое смешное, что внешне она сама отнюдь не Катрин Денёв, а её мужик – ну совсем не Ален Делон, да и впечатления сильно счастливых людей они как-то не производят…
Вот и у нашего «дорогого гостя» было именно такое, совершенно бессмысленное, опустившееся вниз, к подбородку, лицо. Единственная разница была в том, что у него оно стало таким не в результате длительного, многовекового процесса великосветского вырождения (как у Виндзоров и прочих европейских монарших династий), а почти мгновенно, под воздействием неких сильнодействующих технических средств…
Заставив себя перестать думать о всяких посторонних вещах, я понял, что взрывы снаружи почему-то стихийно продолжались. Сразу подумалось об очередной атомной бомбардировке, но то, что я слышал, было явно не тем. Как-то слишком слабо оно рвалось и чересчур часто. К тому же у меня возникло ощущение, что пока я спал, БТР двигался, а теперь – стоял.
Я посмотрел на свои наручные часы – было шесть минут седьмого утра, циферблат белый (стало быть, вокруг не фонит). Потом приподнялся и сел, окончательно приходя в себя. Бессменная напарница, на которую я поначалу не обратил особого внимания, торчала в командирской башенке и молча озирала местность сквозь штатные перископы. В основном я видел её юбку и обтянутые чулками коленки.
– Как спали, командир? – спросила она. Как мне показалось – со слегка издевательской интонацией. Ну да, им-то, биороботам, хорошо, а вот нормальный человек всё-таки должен отдыхать, хоть иногда.
– Бывало и лучше, – честно ответил я (как-никак, не в кроватке спал), нашаривая среди окружающего меня барахла флягу. Нашёл. Прополоскал рот, промыл глаза и слегка ополоснул помятую физиономию, ощутив отросшую щетину. Сплюнул воду куда-то в угол боевого отделения. Непорядок, но что делать? Похожу небритым…
Завинтив пробку, убрал зелёную металлическую баклажку обратно в вещмешок и спросил:
– И что там, снаружи? Куда нас занесло?
Чуть не сказав при этом «куда ты нас, такая-сякая, завезла»?
И, не дождавшись ответа, сел на переднее место, прилипнув к местной оптике. Наверное, именно так придурочные танкисты Гудериана в 1941-м пялились на московский Речной вокзал или окраины Тулы. Но повторять их роковые ошибки, вроде безуспешной попытки ворваться в Тулу со стороны спиртзавода, мне как-то не хотелось…
Мы стояли на краю незнакомого леска, за которым открывалось поле (поскольку на нём явно очень давно ничего путного не сеяли и не жали, скорее, даже луг с обесцвеченной осенней травой) с торчавшими там и сям деревьями и кустами, потом начинались какие-то постройки и затем снова лес. За триплексными стёклами сочился серенький, туманный рассвет, и где-то на горизонте, за голыми кронами деревьев раз за разом оглушительно бабахало. В той стороне к небу поднималась стена дыма, и время от времени пейзаж откуда-то снизу дополнительно подсвечивался тусклыми вспышками. Выглядело всё это довольно зловеще, но на атомные взрывы всё-таки вообще не походило…
– И что это за херня? – повторил я.
– Если вы о взрывах, то примерно в той стороне Саарбрюкен. Очень похоже, что что-то взрывается либо на тамошних заводах, либо на узловой железнодорожной станции…
– Очень странно, что на него до сих пор не скинули водородную бомбу. Всё-таки, насколько я помню, этот самый Саарбрюкен – крупный промышленный город, с по меньшей мере полумиллионным населением. Хотя ещё не вечер… А с чего оно там взрывается? Его что – бомбили или обстреливали?
Выдав эту фразу, я ещё успел вспомнить, что Саарбрюкен – это, помимо прочего, родной город оставшегося в народной памяти, в основном благодаря актёрской игре Олега Табакова, Вальтера Шелленберга и полузабытой ныне певицы Сандры. Иные, знаменитые, уроженцы данного города мне были неизвестны. Но вслух я это не произнёс – у нас и так всё было довольно сложно.
– Похоже, что нет. Ни самолётов, ни артиллерии слышно не было. Скорее всего, натовцы просто что-то подожгли или подорвали при отступлении. Зато с ночи шум из-за этого стоит такой, что мне удалось подъехать совсем близко к нашей цели…
Какой прогресс! Всего только второй день войны, а авиация уже не летает и артиллерия не стреляет! Ну по крайней мере – здесь. Советское командование, видимо, не считает город масштаба Саарбрюкена достойной целью для применения «спецбоеприпасов» (либо их действительно сильно не хватает), ну а поскольку НАТО тоже особо не спешит сбрасывать на него атомную бомбу, русские танки туда, похоже, всё ещё не ворвались. Быстро же выдохся военный потенциал у обеих воюющих сторон…
– Да ну?! – сказал я, переварив услышанное, и моё удивление было вполне искренним. Тогда получалось, что она на довольно хорошей скорости гнала БТР всю ночь, раз уж мы успели преодолеть эти самые полтораста километров. Удивительно, что ничего не сломалось и солярки хватило. Н-да, советская техника – это всё-таки что-то… В принципе, конечно, непорядок, что узнал я про этот марш-бросок только сейчас, «по факту», но что с того? Что могло измениться, если бы я сделал умное лицо и что-то такое приказал? Я бы всего лишь сказал ей – езжай куда надо, и всё. В ситуации, когда подчинённый ориентируется на местности лучше командира, роль последнего всегда приобретает чисто декоративные функции…
– За мной, командир, – пригласила Кэтрин.
Открыв большие верхние люки рубки, мы оказались на холодной, слегка покрытой утренней изморосью броне.
– Вон там, впереди, видите? – сказала напарница, протягивая мне бинокль. Ей самой оптика, судя по всему, была не особо нужна.
– Это и есть наш Винтертор? – спросил я, между делом припомнив, что по-немецки это словосочетание означает что-то вроде «зимние ворота».
– Да.
В бинокль на открытом воздухе обзор был куда лучше. Кроме перелесочка и поля стало видно идущую через поле грунтовую дорогу, которая заканчивалась у потемневшей деревянной ограды, за которой хорошо просматривалось грязно-белое двухэтажное здание.
Домина был старый, в типично немецком стиле. П-образный при виде сверху, боковые секции этой самой П направлены в противоположную от нас сторону. Два этажа, в первом четыре окна, во втором – пять, все окна закрыты ставнями. Посередине первого этажа массивная дверь с крыльцом. Крыша остроконечная, крыта то ли черепицей, то ли чем-то вроде того. Судя по внешней отделке (какие-то белые панели или просто заштукатуренные участки, перемежаемые тёмными планками и брусьями), дом, по крайней мере частично, был деревянным. Позади виднелись какие-то постройки. У входа было припарковано несколько машин – жёлтый «Жук», синий с чёрными крыльями «Ситроен 2CV», оборудованный под развозной фургончик, пара легковушек, похожих на «Опель Капитан» (одна тёмно-коричневая, вторая тёмно-серая) и серо-зелёный «Ленд Ровер». Людей я, лично, нигде не заметил. Правда, последнее ничего не значило – их посты могли сидеть не в доме, а где-то снаружи. И вообще, они всё-таки могли услышать шум нашего бэтээра и отправить кого-нибудь на разведку. Но раз Кэтрин упорно помалкивала на эту тему, страхи мои, скорее всего, были напрасны.
– Посмотрите, вон там, слева, командир, – сказала мне напарница.
Я повернул бинокль туда, куда она указывала.
Ого! Слева, метрах в пятидесяти от здания, имелась относительно недавно расчищенная площадка, в выложенном потемневшими досками центре которой, вполоборота, носом к нам стоял на двух толстых колёсах довольно крупный вертолёт. Знакомая машина из этой эпохи. Изделие «дяди Игоря Сикорского», первая вертушка, надёжность которой впервые позволила безопасно летать на ней даже американским президентам, начиная с Д. Эйзенхауэра. UН-34 в военном варианте, S-58 – в цивильном, а в английском исполнении сей аппарат больше известен как «Уэссекс». Кроме пары пилотов такая винтокрылая штукенция должна вмещать минимум человек десять, то есть стрелковое отделение.
Но здесь машина была в сугубо гражданском варианте – в видимом левом борту влажно поблёскивало шесть больших прямоугольных иллюминаторов, да и раскрас наличествовал соответствующий – низ серо-голубой, потом тонкая белая полоска, дальше широкая синяя полоса по линии окон и белый верх, на хвостовой балке какой-то плохо различимый чёрный буквенно-цифровой код. В принципе, внешность вертолёта очень напоминала то, как в те времена красили разную авиатехнику в бельгийской авиакомпании «Sabenа». Двери пилотской кабины закрыты, но по виду вертолёт был в полном порядке. Как говорится, сел – и лети. Рядом с посадочной площадкой лежали под брезентом несколько каких-то продолговатых штуковин. Похоже, бочки с топливом.