Ну а дальше началось то самое «кино и немцы». Сначала я наступил на несколько лежавших на ступеньках пистолетных гильз небольшого калибра. На пару ступенек выше на лестнице лежал оброненный кем-то небольшой пистолетик, по-моему, «вальтер» ППК. Дальше, уже на втором этаже, у самой лестницы вполне ожидаемо обнаружился довольно симпатичный труп, который, судя по всему, этот пистолет и выронил.
Широко раскинув руки и согнув ноги в коленях, на полу лежала лицом вверх засыпанная похожими на перхоть частицами штукатурки и извёстки темноволосая девчонка возрастной категории примерно 18+, в узкой тёмной юбке чуть ниже колен и красной блузочке с двумя расстёгнутыми (намёк на сексуальный подтекст?) верхними пуговицами. Шею девахи украшал тот же стендалевский платочек. Что ещё? Чулки, тёмные модельные туфли на небольшом каблуке, пыльная причёска растрепалась до последней степени, на груди – две характерные, ровные и тёмные точки, вокруг которых продолжали расплываться влажные коричневатые на красном фоне кровяные кляксы.
Видимо, с неё-то всё и началось. Первые крики и выстрелы внутри дома, которые я слышал, были если не её собственные, то уж точно по её душу. А стало быть, среди здешних разрушителей мира эксплуатации были не только анархиствующие мальчики-маргинальчики, но и девочки-мажорки, причём одетые как-то ну явно не по-походному…
Я нагнулся над распластавшимся телом. Ни на один из портретов двух наших фигуранток эта девчонка была не похожа. Но пока это был ещё и не совсем труп. На припорошенном пылью лице вдруг открылись удивлённые глаза и стало понятно, что она дышит, но еле-еле.
– Je meurs… Qui tu es? – услышал я слабый голос.
И опять сплошные францужане и францужанки. Чего вам, блин, всё время не хватает? Куда вы всё время лезете, учитывая, что все ваши Парижские коммуны всегда заканчиваются одинаково – стенкой на кладбище Пер-Лашез? Гляди-ка ты, помирает, что характерно, не прося при этом ухи, но всё-таки желает знать кто я такой. Ну, извольте, мамзель, нам не жалко, мы не гордые…
– Je suis un soldat russ! – чётко ответил я, стараясь её не разочаровывать. Всё-таки нашёл подходящую фразу в своём скудном запасе французских слов.
Хотя, убей меня бог, не представляю, приятно ли ей будет узнать, что к её смерти имел отношение (поскольку сам-то я её всё же не убивал) некий русский солдат? Вообще, с подачи одного, позднее закономерно превратившегося в унылое, упадническое говно арбатского поэта, отечественные романтические сопляки из 1960-х вроде бы желали непременно узреть перед смертью лица неких «комиссаров в пыльных шлемах» (если перевести на обычный русский язык – каких-то там евреев в будённовках). Однако евреи в характерных головных уборах не объявлялись, а эта самая гражданская война оказалось, к сожалению, вовсе не «той, единственной», на чём их странноватое поколение, судя по всему, и сломалось окончательно…
А вот о чём мечтали их тогдашние западноевропейские ровесники – боюсь даже предположить. У этих разные, весьма революционные, мозговые запуки в те времена вполне нормально сочетались с Битлами, картинками какой-нибудь голой Урсулы Андресс, группенсексом и марихуановым косячком. Не думаю, что я был именно тем самым, что стоило видеть перед смертью, поскольку не уверен, является ли небритый мужик в ребристом танкошлеме и чёрной танкистской же одёжке с автоматом «АК-47» подходящей декорацией для достойного и модного в здешней синагоге «отходняка». Может, она хотела бы в этот момент увидеть, к примеру, Жан-Поля Сартра?
Я подумал, не стоит ли добить это прелестное создание, чтобы оно более не мучилось, но в этот момент любознательная до последнего малолетка наконец закрыла глаза, а звук её дыхания стал практически не слышен. Поэтому я аккуратно обошёл постепенно отходившую в мир иной (если он, конечно, вообще есть) деваху, понимая, что моя напарница на сей раз сработала не слишком-то чисто…
Итак, второй этаж – открытые двери комнат, стены, потолок и эти самые двери в пулевых дырах и выбоинах, кругом пыль, штукатурка, щепки и стреляные гильзы. Очень много гильз. Вот тут уже явно нашлась достойная работа для пулемёта. Ну и забрызганные кровью трупы на полу. В живописно-нелепых позах. Всё те же, прошитые автоматическим огнём, сопляки. Пять штук. Один, привалившийся спиной к стене и перегородивший ногами коридор, полностью одет, остальные – частично. Один, лежавший на полу, голой спиной (на бледной коже которой темнело наискось, от левого плеча до жопы, штук шесть входных отверстий) ко мне, персонаж был в одних узких, голубеньких плавках – на мой взгляд, пошлее уже некуда.
Но тем не менее вся мёртвая пятёрка была при оружии. Один «Стэн», два в те времена ещё не слишком-то типичных для Европы «Узи» и, на коленях у единственного, успевшего одеться – чем-то похожая на наш ППД, длинная «беретта» М1938 с дырчатым кожухом ствола и деревянным прикладом, залежавшийся сувенир из прошлой Мировой войны. Н-да, вскочить при первых выстрелах и даже схватить оружие они успели, но им это не помогло…
Есть у меня один знакомый дегенерат-реконструктор, который постоянно и упоенно играет в записного белогвардейца и просто обожает красиво «умирать» под камеру, а потом ещё и многократно пересматривать это видео, за которое коллеги (такие же то есть дегенераты) неизменно ставят ему лайки. И ведь не объяснишь этой долбанутой публике (увы, но в последние годы они все как-то перестали меня веселить, поскольку среди них вдруг обнаружилось слишком уж много разного рода сволочей и скрытых фашистов, а также лиц с явными и тяжкими мозговыми патологиями, большинство из которых вполне дозрели до состояния печальной памяти Сира Соколова, то есть до готовности кого-то убить, а потом мелко нарубить или даже съесть, после чего заявить, что это «ошибочка» и «наглые происки научных оппонентов»), что реально-то умереть можно только один раз, и выглядит всё это обычно отнюдь не живописно…
От посторонних мыслей меня отвлекло слабое шевеление, послышавшееся в одной из комнат, справа по коридору.
Естественно, я заглянул туда. Увидел две койки с не очень свежим постельным бельём, опрокинутый стул и загромождённый непонятно чем стол у единственного окна. На одной койке лежал труп с пулевым в голову (вот именно про такие случаи и говорят – проснулся мёртвым), а от стула в направлении стола спиной ко мне полз на коленях некий длинноволосый блондинчик в широких цветастых трусах и не застёгнутой белой рубашке с кровавыми пятнами на спине. Похоже, когда всё началось, он сидел на стуле спиной к двери и в спину же и получил. Но раз всё-таки сумел очухаться – получил не фатально. Придётся подчищать…
Я сдвинул переводник огня на одиночные и, тщательно прицелившись, влепил ему между лопаток. В замкнутом пространстве выстрел из «АК-47» прозвучал просто оглушительно. Моя мишень молча легла на пол. Правая его ступня мелко задёргалась.
«Куда же ты полз?» – подумал я, войдя в комнату. Особого разгрома и пыли тут не было, напарница явно стреляла наверняка – ни одной лишней пули за «молоко» не ушло. Но контрольными она всё-таки откровенно пренебрегла. Возможно, потому что очень торопилась заарканить главную цель.
Осмотревшись, я понял, куда именно он полз. К подоконнику у края стола был прислонён ручной пулемёт «Брен» с характерной торчавшей сверху из казённика плоской обоймой, которым, на наше счастье, никто не успел воспользоваться. По крайней мере насчёт ручных пулемётов ныне уже покойный пленник не соврал…
Когда глаза привыкли к здешнему тусклому освещению (дай бог, если в лампочке под потолком было хотя бы сорок ватт), я подробнее осмотрел стол. Ну да, обычный быт типичных революционеров, ну, или тех, кто совершенно напрасно возомнил себя таковым. Пыльная настольная лампа с цветастым матерчатым абажуром, пара запасных обойм к пулемёту и восемь тёмных бутылок, дополненных двумя фужерами толстого стекла. Четыре бутылки пусты, одна ополовинена, три всё ещё запечатаны. Фужеры заляпаны розоватой мутью.
Бухали бухашку, стало быть? Праздничек по случаю скоропостижной и шумной кончины старого мира? Или наоборот – поминки по оному? Как истинные французы они, разумеется, жрали винище и, похоже, не из дешёвых. Надо полагать – за счёт нанимателя…
Среди бутылок были зелёные, с золотыми буквами «Chaetau Pichon Londeeville Comtesse de Lalande» на светлых этикетках, и тёмные, с красными пробками, с бежевых этикеток которых таращился какой-то противный бородатый хмырь чуть ли не средневекового облика (основатель марки?), дополненный красными буквами «Petrus», и, пониже, более мелкими, чёрными, «Pomerol».
Ну и, разумеется, тут же обнаружились и книжки. Какой же революционер без трудов основоположников? Правда, литература была на самой разной мове, но, видимо, здесь читали сколько оторвут (а если серьёзно – то, что смогли найти, ведь в 1960-е печатать разных вполне себе вражеских теоретиков в среде западных книгоиздателей было как-то не принято, это всё же не мемуары какой-нибудь малолетки Присциллы «Моя собачья жизнь с Элвисом»). Да и один-два иностранных языка европейцы тогда всё-таки, как правило, знали.
И что же читали сии юные революционеры? Ага, потёртая, тонкая книжка – красноватая обложка с чёрными буквами: Che Gewara Guerrilia Warfare. Ну, да, литературное наследие легендарный команданте оставил не шибко богатое. Весьма относительно тянущие на лирическое произведение «Записки Мотоциклиста» впервые издали только в 1993-м, так что в начале 1960-х это руководство для инсургентов, по-видимому, было главной, если вообще не единственной нетленкой буйного и в тот момент ещё вполне себе живого Че.
Рядом лежали книжки потолще и постарее, в твёрдых обложках: Leon Trotsky In Defence of Marxism, L. Trotsky Fashism. What it is and how to figh it. Каюсь, никогда подобного не читал (в позднем СССР этого автора, как легко догадаться, не издавали), но подозреваю, что ничего хорошего в этой писанине не было, раз уж в качестве апофеоза автора отблагодарил ледорубом по черепу Герой Советского Союза Рамон Меркадер. Правда, читал ли Троцкого товарищ Меркадер – тоже большой отдельный вопрос…