Н-да, в общем и целом фигня какая-то. Уж больно бессистемно – стройотряд билдинг рашен тайгу. Скорее всего, не читали они ничего из этого всерьёз, а просто понтовались друг перед другом – искали громкие цитаты, которые можно невзначай ввернуть в разговор в пьяной компании, чтобы девочки млели. Хотя, с другой стороны, всё выглядело вполне ожидаемо. Вино, Че и Троцкий. Почти что кино, вино и домино. Как обычно, романтизма хоть отбавляй, а вот закуски что-то нигде не видно. Поэтому-то они такие шебутные…
В принципе, где-то тут должны были таиться ещё пятеро аналогичных «бунтарей». И после моего выстрела вскрики и звуки борьбы, до этого слышавшиеся откуда-то из конца коридора, как-то притихли. Это меня слегка насторожило.
– Эй, ты где там? – позвал я, выглядывая из комнаты обратно в заваленный мёртвыми телами коридор.
Напарница на мой призыв не отозвалась.
А вот её пулемёт нашёлся – знакомый РПД, с частично или полностью опорожнённым барабанным магазином, был аккуратно прислонён к стене коридора.
Неужели что-то случилось?
Перешагнув через ещё одного лежавшего поперёк коридора полуодетого жмурика (этот был без оружия), я заглянул в следующую комнату. Здесь тоже стояли две койки. Одна из них пустовала. На второй – сползшая на пол простыня и кучей-малой друг на друге голый парень и девка. Светловолосая мамзель, повыше обнажившейся задницы которой темнело два входных пулевых отверстия, завалилась своим бюстом на парнягу, чьего лица вообще не было видно. Только кисть его правой руки бессильно свешивалась на пол. Вот про это самое, похоже, и пелось в песне: «и одною пулей он убил обоих» (точнее, в данном случае – всё-таки двумя). А как ещё это можно проделать, скажите на милость? Для точного следования словам песни убиенные должны как минимум обниматься-целоваться, а как максимум – делать то, что я, собственно, тут и наблюдал…
Ого! На тумбочке рядом с койкой развратников обнаружились металлически блестевшие наручники, расстёгнутые, древнего ментополовского вида, с ключом в комплекте. Никак эксгибиционисты? Или при жизни они всё-таки были не любители привязывания и приковывания с последующим подвешиванием, битьём и поротьём, а браслеты у них здесь исключительно для чисто утилитарных целей, вроде сковывания рук пленным? Не зная как правильно ответить на этот вопрос, я на всякий случай сгрёб наручники в карман…
Из бухла на здешнем столе наличествовала одна пустая бутылка и два недопитых фужера с красным винцом. Было и несколько книжек. Но несколько иная подборка, уже как-то ближе к привычной мне «классике жанра». Во-первых, толстенный Karl Marx Das Kapital. Тот, кто в старших классах потаскал в школьной сумке этот талмуд (честно признаюсь, что эта книжуля и понадобилась-то от силы раза два, когда по истории проходили что-то там про Маркса – Энгельса и их великое наследие, но большинство тогда совершенно безболезненно обошлось и без каких-либо «первоисточников», поскольку, по минимуму, всем и всегда вполне хватало учебника), а также пару томов «Войны и мира» Льва Толстого, потом мог спокойно бегать за душманами по горным хребтам Саланга, причём с миномётной плитой на плечах…
Здесь же лежал уступающий по толщине «Капиталу», Karl Marx, Friedrich Engels The Commust Manifest, а также (ну наконец-то!) и наш родной дедушка Ленин – V.I. Lenin National Liberation Socialism and Imperealism. Сюда же затесался ещё один шедевр уже знакомого козлобородого сочинителя – L. Trosky Writings in Exille (Get Political).
Рядом нашлось ещё несколько тонких книг и брошюр на немецком. Я взял лежавшую сверху этой стопки неприметную сероватую и не особо толстую книжонку. Глянул на обложку.
Так, что там у нас? Чего-чего?! Блин…
Auf der Fruhzeit der Marxismus «Engels Briefweechsel mit Kaytsky», причём готическим шрифтом!
О господи… Едрит твою мать! Ей-богу, я чуть не заржал. Это что, типично для убогих всех времён и народов? Этим Шариковым и Швондерам надо непременно читать «Переписку Энгельса с Каутским»? И это притом, что за бугром сей труд отдельной книгой вроде бы не издавался, только в сборниках. Нет, я чего угодно мог ожидать, только не этого…
Я критически оглядел мёртвых охальников на койке. Ну да, хоть кто-то тут занимался делом. То есть эти «пролетарии» не просто спали, а соединились, не иначе как на благо грядущей победы (ну а если совсем по-простому – трахались). Но предчувствия обманули их, а вот смертушка явилась к ним, увы, неожиданно, возможно, прямиком за оргазмом. Бляха-муха, неужели они не прекратили плотские утехи, даже когда пошли крики и стрельба за дверью? Хотя после Энгельса и Каутского я могу ожидать чего угодно…
Интересно, кстати, как их будут рассоединять, то есть расцеплять? Хотя при нынешнем раскладе уж точно будет не до похорон. Так что лежать вам теперь тут до состояния скелетирования…
В этот момент я снова услышал женский вскрик, какой-то тихий разговор и звуки борьбы или чего-то похожего на неё, в конце коридора.
Взвёдя затвор автомата, я медленно пошёл на звук.
И наконец заглянул туда, где шумели.
Темноватая комната с одинокой лампочкой под потолком была несколько больше двух предыдущих и несла явные следы долгой борьбы. Всё внутри было обрушено и разбросано, причём так, словно кто-то с силой швырял друг друга по углам. Стоявший у одной стены открытый и ветхий деревянный стеллаж с книжными полками не выдержал подобного окаянства и упал на пол. Такое впечатление, что в него, в пылу мордобития, влетели «тяжёлым тупым предметом» вроде головы. Как говорил дедушка Гайдар – бились, бились, да так, что сами разбились…
В середине комнаты спиной ко мне стояла напарница, у её ног, среди опрокинутых стульев и элементов прочей мебели, валялся ещё один автомат «Узи» (им явно не смогли воспользоваться – никаких пулевых отметин в комнате не было) в живописном сочетании с книжками. Несколько томов и, что характерно, даже не пресловутые «три источника, три составные части», а сплошь вечно живой (исключительно благодаря усилиям таксидермистов) V. Lenin. – «Will the Bolshewiks Maintain Power?», «The Development of Capitalism in Russia», «Socialism and War», «A Lette to America Workers», «El Estado e a Revolucao», «Materialismus und Empiriokritizismus» и, наконец, «The Infantile Sickness of «Leftism» in Communism». Конечно, ну куда же им тут без «детской болезни левизны в коммунизме» (один мой туповатый друг детства полагал, что это то ли про пресловутую «левую руку», то ли вообще про что-то венерическое)? Странно, что для полноты ощущений я не увидел здесь «Как нам реорганизовать Рабкрин», хотя сложновато представить, как можно было вообще правильно перевести на какие-нибудь иностранные языки само загадочное слово «Рабкрин», которое и в России-то не все понимали…
Вполне органичным дополнением к трудам отечественного «специалиста по всем вопросам» (а точнее, к его конкретным словам о том, что революцию в белых перчатках не делают) служила сидящая на полу посреди всего этого разгрома мертвая темноволосая девка с короткой причёской под мальчика, в узких тёмных брючках, высоких армейских шнурованных ботинках и рубашке цвета хаки с накладными нагрудными карманами (чёрно-красный галстучек присутствовал и здесь). Её рот был широко открыт, а остекленевшие глаза застыли в вечном изумлении. Слева из груди покойницы торчала смутно знакомая рукоятка солидного ножа, по-моему, это был стандартный штык-нож от маузеровской винтовки 1908 г. Не слабо. Похоже, её этой железкой просто прикололи к стенке в стиле Васи Векшина – длины клинка для этого точно хватало…
И тут же, чуть в стороне, лежала лицом вниз баба чуть постарше, с умело связанными за спиной руками и кляпом во рту. Ноги ей тоже связали.
Собственно, именно над ней и стояла моя напарница. То есть, надо полагать, был спакован именно тот, кто надо, теперь лежавший в обмороке или, как вариант, нокауте после удара по голове. Припомнив «предстартовый инструктаж» Блондинки, а также все её «весёлые картинки», я понял, что это действительно одна из тех двух тёлок, что пока ещё были нужны нам живыми. По-моему, та, которую я запомнил как «полноватую».
И в этой комнате на столе тоже теснилось несколько зеленоватых бутылок с белой этикеткой и надписью «Shateao Lagrande», дополненной рисунком какого-то двухэтажного здания. Часть посуды была закономерно разбита вдребезги. Ну да, в «Чапаеве» легендарный Василий Иваныч, помнится, тоже прекратил сопротивление, бросив свой «Максим» сразу после того, как белогвардейская пуля разнесла бутыль с неким прозрачным содержимым…
Всем помещением уже овладел густой кабацкий дух разлитого винища и блевотины, забивавший любые другие ароматы. А ещё кругом была свежая кровь. Брызги на полу, стенах, бутылках, книгах. Связанная баба тоже была густо перепачкана той же субстанцией, но у меня почему-то сразу возникло ощущение, что кровь эта вовсе не её. На убитой холодным оружием мамзели с ножиком в грудной клетке особых следов крови как раз не было. А раз так, то чья это кровища?
В этот момент стоявшая спиной напарница наконец повернулась ко мне и вот тут пришёл мой черёд удивляться. Примерно так обычно бывает в фильмах ужасов про зомби-апокалипсис. Кто-нибудь оборачивается лицом к камере и разом становится зомби с бесцветными или вытекшими глазами и кровью на клыках…
Сразу стало понятно, чья это была кровь. Также я осознал, что «взятие языка» на сей раз действительно прошло не вполне гладко.
Фигура поворотившейся Кэтрин спереди оказалась в крови, причём буквально вся. То есть на её лице и волосах крови практически не было, а вот всё остальное, от острых носков туфель до подбородка, было залито гуще некуда. Откуда всё это вытекло тоже было видно невооружённым глазом – сквозь располосованные блузку и жакетик табачного цвета на её животе влажно отсвечивала широкая, слегка косая, поперечная прореха.
В наше время бывают такие весёленькие рисуночки на майках «для будущих мам» – типа младенчик изнутри раздвигает живот мамаши и выглядывает наружу. Мол, привет, ребята, вот он я. Тёмная овальная щель, внутри видны часть лысой головы, два глаза, пальцы рук на краях и в дополнение ещ