кратно приходилось стрелять из разных пулемётов, но этот «сорок второй» показался мне невероятно тяжелым – верные десять кило), я сел рядом с открытой дверью, подтащив туда же патронную коробку. Залетавший снаружи ветер бодрил прямо-таки до озноба. Ждём-с…
Наш аппарат молотил винтами воздух, несясь по прямой, иногда с небольшим креном в стороны. Кажется, мы несколько снизились, поскольку осенний лес теперь замелькал куда ближе, практически под самым брюхом вертолёта. Это могло означать, что пилот «Белла» пытается оторваться от нас, используя любые складки местности. Для послеафганских вертолётчиков это, по идее, аксиома, а вот для начала 1960-х – не думаю… Хотя чего это я? Она же из будущего, эта зараза, пилотирующая преследуемый аппарат. А чему их там после нас будут учить – вопрос отдельный…
«Сикорский» вдруг пошёл резко вправо, да так, что сидевшая в хвосте позади меня Клава, издав короткий невнятный вопль, болтая ногами, резко завалилась задницей в промежуток между двух сидений (мелькнула возмущённо-непонимающая гримаса на её лице и грязные подошвы туфель), а я, держа в руках ставший совершенно неподъёмным пулемёт, изо всех сил уперся подошвами сапог в металлический пол кабины, а плечом в борт, дабы невзначай не вывалиться наружу. Тяжёлый «калашников», висевший у меня за спиной, стволом вниз, этому не способствовал.
Это Рэмбо в вертолётных сценах одноимённого кино было хорошо, но там явно была страховка, да и пулемёт в его руках наверняка был лёгонькой стеклопластиковой имитацией. А у нас тут сейчас всё всерьёз, и, в натуре, не так-то просто стрелять из летящего вертолёта с рук…
Н-да, гонка получилась та ещё, практически в стиле старого кино «К сокровищам авиакатастрофы». Тяжело дыша и влипнув спиной в жёсткий борт салона, я видел постоянно возникающие буквально в нескольких метрах от шасси нашего вертолёта тёмные ветви каких-то деревьев.
– Сейчас он будет справа! – заорала из пилотской кабины напарница. Очень кстати предупредила. Ещё бы на ногах устоять…
Я с трудом отлепился от сиденья и присел на колено, держа пулемёт наперевес. Глаза мои по-прежнему слезились, а пол подо мной мелко трясся, ходя ходуном. Вот как, блин, вести прицельный огонь при этаком «паркинсоновом» эффекте?
И наконец я увидел в дверном проёме хорошо заметный на фоне стремительно уходящего назад серого пейзажа красно-оранжевый вертолёт, который держался несколько впереди и ниже нас. Его пилотесса более даже не пыталась отстреливаться (собственно, наверное, ей было и нечем) и пыталась обдурить смерть, полностью сосредоточившись на управлении машиной. Но, коли уж мы её всё-таки нагнали, шансы уйти у неё были исчезающе малы. Разумеется, только если она не вздумает крутить что-нибудь в духе фигур высшего пилотажа. Я представил, что может быть со мной при столь резких эволюциях нашего вертолёта, и мне стало совсем нехорошо (и это притом, что сопутствующая полётам на малой высоте противная тошнота накатила уже давно, практически сразу же после взлёта).
Я не без труда поднял пулемёт (левой рукой за сошки, правой за рукоятку) и с места в карьер надавил на спуск, ударив длинными. Боекомплект это позволял, лишь бы ленту не перекосило, а машинка не перегрелась и не заклинила. В глазах буквально двоилось – трясся наш вертолёт и трясся MG.42 в моих руках, больно ударяя прикладом в плечо, болтался в прицельной планке, как кусок говна в унитазно-очистительном водовороте, обстреливаемый «Белл», так что, как я понимал, меткость моего огня была ну очень относительная – насчёт быстрого превращения мишени в дуршлаг я, кажется, погорячился. Только лента пугающе быстро ползла из коробки, лишний раз напоминая о том, что раз начав стрелять, надо не забыть остановиться (поскольку у нас тут отнюдь не «волшебный мир компьютерной игры», где боекомплект может быть абсолютно безразмерен), да горячие гильзы отлетали на пол, тут же выкатываясь наружу, за борт.
Похоже, анархиствующие покойники зарядили пулемётную ленту, чередуя обычные патроны с трассирующими, и это было очень мило с их стороны, поскольку позволяло мне, пусть и по минимуму, вносить поправки в прицеливание.
Сначала мои очереди уходили по большей части в стороны от цели, тем более что пилот «Белла» отчаянно маневрировал, но наконец количество всё-таки перешло в качество, и сквозь дрожь и муть окружающей «картинки» я наконец увидел, что таки попал противнику куда-то позади кабины, как раз туда, где у «Белла-47» располагается практически всё самое важное – двигатель и два больших каплевидных бака с запасом топлива.
Очередная трасса погасла в оранжевой вертушке, и от неё тут же что-то отлетело.
Маленький вертолёт мотнуло резко вверх, потом вниз и тут же за ним потянулся, быстро расширяясь, мутно-белесый шлейф какой-то взвеси. В любом воздушном бою из «поршневых времён» (это тогда, когда ещё не пускали друг в друга ракеты «воздух-воздух» по отметкам на экране БРЛС) это всегда означает только одно из двух – пробит топливный бак либо радиатор и наружу активно травится либо топливо, либо вода. Если первое, то что-то там рано или поздно загорится или взорвётся (или, как вариант, когда горючка вытечет совсем – всё остановится), а если второе – движок достаточно быстро перегреется и переклинит. То есть в любом случае подстреленный аппарат упадёт, ему, считай, хана.
Я продолжал стрелять, чувствуя, как всё больше раскаляется пулемёт, и понимая, что, похоже, опять позорно мажу – расстояние между нашими вертолётами увеличилось, и нас отделяло от преследуемого метров полтораста. Скорость «Белла» упала, и теперь его пилот пытался уйти вправо. Но после очередной моей очереди наконец-то последовала неяркая вспышка – позади пилотской кабины «Белла» появилось оранжевое пламя, а тянущийся за вертолётом дымный шлейф стал чёрным. Значит, я ему всё-таки бак просадил…
В этот момент MG глухо лязгнул, дожевав ленту из коробки. Как говорили в одном известном у нас кино – выстрелил всё, до железки…
А «Белл-47», не снижая скорости, начал заваливаться набок, а потом, опустив нос, почти вертикально упал на какое-то поле, явно проигнорировав все умные разговоры про авторотацию…
Н-да, «холодный пот шипит на пулемёте»… Отправив за борт пинком негнущейся ноги потраченную патронную коробку и ленту с пустыми звеньями, я опустил германскую волыну на сошки, а наш S-58 слегка клюнул носом, закладывая вираж над местом падения противника и явно снижаясь вслед за ним.
Взрыва я не увидел, только слышал какой-то глухой хлопок. А потом рассмотрел внизу, на земле, большой бесформенный костёр и чёрно-красные пятна осенней травы, явно подожжённой брызгами горящего топлива. Мы зависли над этим огнём, и в тучах пыли и мусора, поднимаемых винтом, лично я увидел только оторванный каркасный хвост «Белла» и, кажется, одну далеко отлетевшую лопасть. Кабина вместе с пилотом, двигатель и баки явно размазались о землю, и теперь то, что от них осталось, медленно пожирали языки бензинового огня.
– Что, будем добивать? – крикнул я, честно не видя внизу ничего достойного лишней пули.
Было понятно, что в этот самый момент Кэтрин из пилотской кабины всматривается своими ястребино-цифровыми очами в горящие под нами обломки. Да уж, хрен кто выживет после такого падения (там до земли точно было с полсотни метров!), это же просто люди, пусть и притащившиеся сюда из далёкого будущего, но ведь всё равно из плоти и крови…
– Ну так что? – повторил я. – Правки в виде контрольного выстрела не требуется?
– Нет, – ответила напарница, а потом наш двигатель загудел сильнее, и мы начали медленно набирать высоту. Ну да, в данном стихийно, но удачно выбранный способ уничтожения действительно практически исключил последующую идентификацию крайнего трупа. Всё получилось практически по инструкции…
– И куда мы теперь? – поинтересовался я, отодвигая пулемёт подальше от открытой двери.
– Туда, куда вы и предлагали – в ближайший аэропорт. То есть в Энсхайм.
– Ты хоть знаешь, где он?
– Разберусь…
Ну да, у неё же небось полная карта Европы непосредственно в голове. Надеюсь, куда попало не завезёт…
Между тем, повинуясь руке пилота, «Сикорский» набрал высоту, развернулся, и мы пошли по широкой дуге куда-то влево.
Я уже хотел было сесть и перевести дух, но вдруг услышал глухое «т-ты-тых!» и увидел вполне отчётливо промелькнувшую метрах в двадцати за дверным проёмом красноватую пулевую трассу. Потом звуки стрельбы догнал и рёв реактивного двигателя. И тут же, выше нас, быстро промелькнуло что-то округлое, серо-красное, обогнавшее S-58 и исчезнувшее впереди…
– Что за на-х-х?.. – заорал я, понимая, что, кажется, в этот самый паскудный момент мы плавно превращаемся из хищника в жертву. Вот уж, воистину, пришла беда – отворяй ворота. Ну правильно – а ты, дурилка картонный, думал, что это будет так легко? Ан, фигушки! Н-да, если по нашу душу явился чей-то реактивный истребитель – это очень плохо. Сейчас его пилот осмотрится, прикинет что да как, зайдёт ещё раз – и мы «рухнем, объятые пламенем». Нет, то есть, конечно, шансы уворачиваться от него, пока он не расстреляет весь боезапас, были, но это уже из области чистой теории вероятности – попадёт, не попадёт…
И особенно хреново, если этот истребитель был наш, в смысле – ВВС кого-то из Варшавского договора. Вертолёт-то у нас хоть и в гражданской раскраске, но явно вражеский, а на серьёзной войне полагается отстреливать всё чужое, что летает, так сказать, «по умолчанию». Хотя в здравом размышлении, до ближайших авиабаз ОВД (если таковые ещё целы) отсюда всё-таки далековато, а тем более для истребителей тех времён…
– Кажется, у нас гости! – заорала Кэтрин в ответ.
Вот тебе, бляха-муха, и место, где «все умерли». Выходит, что всё-таки не все…
– Вижу! Не слепой! И где этот моржовый хрен?!
– Сейчас он сзади сверху, пока ещё довольно далеко!
Обрадовала, блин…
Спохватившись, я бросился в хвост вертолёта, где быстро выбравшаяся из противоестественного положения «жопа книзу, ноги кверху», Клава уже понимающе протягивала мне обеими руками новую патронную коробку к MG. Отметив про себя, что эта коробка вообще-то крайняя и, быстро заменив ленту, я поднял ещё толком не остывшее оружие, готовясь к стихийному «продолжению банкета».