— Не считаю. Никогда не страдал манией подозрительности.
— Элементарная бдительность.
— У нас часто путают одно с другим. Ну, если не мальчишество, то типичная трепотня. Я этому даже значения не придаю. И вообще, подумаешь, съездил на машине иностранца, выпил его вино…
— Вопрос не в том, что пьешь и на чем ездишь, а с кем пьешь и с кем ездишь.
— Это звучит цитатой, а нам они надоели…
— Кому это — нам?
— Молодежи.
— Я тоже не старик, правда, не такой шибко грамотный, как ты, но я-то лучше тебя понимаю, что спаивание, провокационные разговорчики, восхваление тамошней свободы крепко попахивают не мальчишеством, а чем-то похуже.
— Никак не уразумею. Вы же уголовный розыск!
— Я советский гражданин, коммунист. Плохо, что ты по полочкам раскладываешь, кому и чем заниматься. Есть дела, которые всех касаются.
— Осторожность, подозрительность, боязнь критики. Вы послушали бы, как американские газеты своего президента раскладывают.
— Грош цена этой критике, — перебил Загоруйко. — В ней только видимость. Ну, сменят президента, ну, поставят другого, настоящие хозяева-то остаются те же. Если хочешь знать, вся их газетная трепотня — липа. Она отвлекает внимание от настоящих борцов за свободу. А у нас кое-кто наслушается, извини, разного дерьма по ихнему радио, зажмурит глаза, как сытый кот, государство-то его кормит, поит, бесплатно обучает, бесплатно лечит, времени для критиканства порядком остается, ну и начнет ворчать, охаивать все свое…
— Пуританство!
— Между прочим изрек, а ни к селу, ни к городу. Ладно, хватит! Будем считать политическую дискуссию законченной. Высокие стороны не пришли к согласию.
— Почему не пришли?
— Что ты знаешь о Викторе Орлове? Ведь этот тип тоже у тебя бывает.
Капитан милиции был несказанно удивлен, когда Юрий категорически заявил:
— Вы что-то путаете, чиф 1, Орлов? В списке моих знакомых эта птица не значится.
— Виктор Орлов, киномеханик…
— Постойте, если вы имеете в виду парня, которого дважды приводил Жорж, то зовут его Виталий, а не Виктор. Фамилия не Орлов, а не то Зеленский, не то Зеленин. Когда ребята знакомятся, фамилии обычно не спрашивают. Виталий — классный кинолюбитель, наснимал много копий с заграничных фильмов и показывает отснятое друзьям. Разве это криминал?
— И деньги берет со зрителей.
— Какие деньги?! — взорвался Юрий. — Да если бы он заикнулся насчет денег, я бы его с лестницы спустил, и ребята вдобавок наподдали. Тоже мне Большой театр!
Юрий не лгал. В этом Загоруйко был уверен. В голосе юноши звучало такое искреннее негодование, что капитану милиции ничего другого не оставалось, как пожать плечами и солгать.
— Ладно! Значит, информация, которую мы получили, была неточной.
— Не неточной, а неверной, — кипятился Стекловицкий.
— Пусть будет по-твоему, но ты хорошо помнишь, что этого кинолюбителя привозил и знакомил со всеми вами Жорж Риполл?
— Еще бы! Более того, они показались мне, ну, если не друзьями, то хорошими приятелями.
— О чем разговор вели?
— А какой, собственно, разговор… Приехали, Виталий установил киноаппарат, начал крутить. Кончил, собрался — и будьте здоровы!
— Что показывал?
— В первый приезд «Молчание», во второй — «Корабль дураков»…
— Значит, Виталий проекционный аппарат привозил и все принадлежности к нему? Громоздкая штука.
— Нет, только киноленту. Все остальное хозяйство у Жоржа в багажнике. Заграничная машина, маде ин USA. Мечта!
Следовало закругляться. Стекловицкий выложил все, что знает. Дальнейшие расспросы и уточнения ни к чему. Но Орлов-то каков! Знал, что идет на преступление, поэтому имя и фамилию изменил. Ничего, сколько бы веревочке ни виться… Загоруйко понимал, что допрос Орлова не представит трудности. Все его комбинации как на ладони. Он приперт к стене собранными материалами, свидетельскими показаниями, а понадобится — и очными ставками. В общем доигрался парень…
Отобрав у Стекловицкого подписку о неразглашении, Загоруйко попрощался и отпустил посетителя. Почти следом и сам вышел из отделения. Возвращаясь пешком к себе на Петровку, 38, Загоруйко думал о Викторе Орлове. Ведь с парнем вскоре придется вести нерадостный разговор. Почему же все-таки Орлов, молодой советский человек, стал рвачом, обманщиком, преступником? Почему?..
Установка и дополнительные характеристики на Орлова уже были в распоряжении капитана милиции. Мальчишкой лишившись родителей, Виктор кончил ремесленное училище, некоторое время работал электромонтером при ЖЭКе. Пошел учиться на курсы киномехаников. Закончил, поступил в кинотеатр, потом перешел в Дом творчества. Незамысловатая биография рабочего паренька… Так все-таки на чем споткнулся, где и кто привил юноше алчность, жадность к деньгам, к левому заработку, ко всему тому, что в скором времени сделает Орлова подследственным, а потом и подсудимым? Что случилось? И неожиданно пришел ответ.
Загоруйко вспомнил вчерашний день. В доме испортился телевизор. Жена вызвала мастера из телевизионной мастерской. Пришел разбитной, вихлястый паренек. Что-то подкрутил, подчистил, сменил лампу, в магазине ей цена рубль пятьдесят. Вся работа по ремонту продолжалась около получаса. Закончив, мастер предложил:
— По квитанции вы заплатите деньги за вызов и замену лампы, а за остальное… если не возражаете?
Жена не возражала, а Володя, хоть и глядел волком на ловчилу, тоже промолчал. Так и получалось, что дополнительная трешка перекочевала из кармана хозяина в карман паренька.
Орлов работал электромонтером при ЖЭКе. Это значит мелкий ремонт по квартирам, полтинник, рублевка с добросердечного жильца. Отсюда и появилась тяга к легкому приработку. Конечно, тот, кто покрепче, почестнее, тот устоит, тому честь и совесть дороже холуйского гроша. Орлов оказался не из таких…
Первое, что собирался сделать капитан милиции, — это связаться с Гончаровым, доложить, что задание выполнено и получены интересные данные. Для этого следовало или позвонить в райотделение на пятьдесят третий километр, или, что пожалуй, куда лучше, вечерком съездить за город, повидаться с Федором Георгиевичем. Последний вариант Загоруйко больше устраивал. Он любил встречи с полковником.
Однако необходимость в телефонном разговоре и в поездке отпала. Гончаров сам объявился в кабинете Загоруйко.
— Здравствуй, Володя, как дела?
— Почему вы не на даче, Федор Георгиевич?
— Хватит, отдохнул. — И, не ожидая дальнейших расспросов, добавил: — По-моему, я просчитался, капитан. Бухарцевское дело — дело стоящее. Рассказывай о своей встрече со Стекловицким.
Загоруйко пожал плечами.
— Встреча была коротка, разговор недолог, товарищ полковник. Все, что Стекловицкий знал о Риполле и об Орлове, он выложил, как говорится, на одном дыхании. — Загоруйко подробно, не упуская ни одной мелочи, передал полученные им данные.
— Превосходно, — потер руки Федор Георгиевич. Внимательно посмотрел на капитана и спросил: — А почему у тебя унылый вид?
— Схватились мы со Стекловицким по разным вопросам, и хотя знаю, правда на моей стороне, а не потянул… Культуры не хватило.
— А ну, выкладывай, о чем разговор шел… — Федор Георгиевич поплотнее уселся на диване.
Казалось, это сообщение капитана милиции его заинтересовало куда больше, чем информация о взаимоотношениях Риполла и Орлова.
Загоруйко, ничего не скрывая, поведал об идеологической схватке в паспортном столе отделения милиции.
— Не пойму, что за тип. Вроде свой, советский парень, грамотный, начитанный, на подлость не способный, а в разговоре и это ему не нравится и то никуда не годится. За границей хорошо, у нас плохо… Выложил мне такое ассорти!
— Ну, а ты?
— Что я! Доказывал, убеждал, да, видно, не особенно получилось. Он, знай, свое гнет.
— А следовало бы убедить, — после короткого молчания сказал Гончаров. В голосе его прозвучали не то осуждение, не то обида. — Следовало бы… — повторил он и обеими руками взлохматил голову. — Ты, конечно, не виноват. Как говорится, в спешке буден мы многое не успеваем сделать. И видишь, какие неожиданные формы принимает борьба идеологий. По всем статьям Стекловицкий наш парень, а вывихи у него есть. Почему? Да потому, что страдает политической незрелостью; сейчас ее по-модному называют политической инфантильностью. И конечно, рядом с незрелым появляются чужаки. Они прикидываются респектабельными, надевают на себя маску мнимой объективности, этакой снисходительности к извечным человеческим слабостям, а мальчики и девочки, раскрыв рты, слушают и раскисают. «Ах, демократия, ах, комфорт, ах, свобода зрелищ, свобода сборищ!..» И забывают, чертяки, что здесь, у нас им обеспечена работа по любой специальности, что никогда они не попадут в ряды безработных, что заботиться о старости им не надо, не говоря уже о том, что к их услугам врачи, бесплатное лечение… Все, черти, забывают! И клюют на дешевую приманку вроде размалеванной картинки в заграничном журнале или на развесистую клюкву в «Голосе Америки».
Таким взволнованным и многословным Загоруйко давно не видел своего начальника. Видимо, поднятая тема крепко тревожила Федора Георгиевича. После короткой паузы он продолжал:
— Злость не всегда плохая штука, старик. А здесь надо быть злым, как тысяча чертей. Подумать только, Орлов наверняка заарканен Риполлом. И кто знает, может, не один Орлов… Враг змеей вполз, этаким простачком прикинулся. Ты видел когда-нибудь глаз отдыхающей змеи? — неожиданно спросил Гончаров и, услышав в ответ растерянное «нет», удовлетворенно кивнул головой. — Твое счастье. Уж лучше смотреть в глаза разъяренной змеи…
Глава VIВ МАГАЗИНЕ ВИН
За нужные сведения никогда
невозможно заплатить слишком
дорого — было девизом Уолсингема.