колько минут на свежий воздух. У меня к вам есть один вопрос личного характера. Остальных попрошу пока оставаться на своих местах.
Я надел шапку, и мы с ним вылезли из фургона. Было видно, что возвращаться на мороз будущему академику очень не хочется. В окружающем лесу постепенно темнело, на снег ложились длинные синеватые тени – зимний день вообще короток.
– Так, – сказал я, когда мы с Объектом отошли метров на десять от замаскированного «ЗиС‐6» и я присел на ствол поваленной здесь, видимо, задолго до этой войны (дерево не было спилено, а по какой-то естественной причине рухнуло набок, демонстрируя из-под снега облепленные замерзшей грязью корни) не слишком толстой елки, возле которого, судя по характерным желтым разводам на снегу, неоднократно справляли малую нужду. – Товарищ Игнатов, я попрошу вас отвечать на мои вопросы четко и быстро, не растекаясь мыслью по древу. Мой интерес к вам объясняется одним-единственным обстоятельством: на финской стороне фронта неожиданно обнаружился некий человек, которого по неизвестной причине почему-то связывают то ли с вами, то ли с вашей семьей. Как такое могло случиться? У вас что, есть какие-нибудь неизвестные нам родственники за границей?
– А это вам зачем? – удивился будущий академик, а ныне младший сержант, особенно упирая на «вам». По его сразу же изменившемуся выражению лица и слегка задрожавшему голосу было понятно, что подобный вопрос его как минимум озадачил.
– Интерес, увы, не праздный, товарищ Игнатов. Вы не бойтесь, я не чекист. Я всего лишь журналист из «Красной Звезды» с несколько расширенными полномочиями. Главная закавыка в том, что в этой связи некоторый интерес к вашей персоне проявили и особый отдел, и армейское политуправление. – С этими словами я расстегнул шинель и предъявил опешившему Игнатову бумажку, подписанную якобы самим Мехлисом.
На сей раз в глазах моего собеседника появился уже откровенный испуг, переходящий в непонимание. С одной стороны, я вроде как действительно не представляю карающий орган, а с другой – ведь зачем-то именно сейчас я забрел в эти промороженные леса по его душу. На его месте я бы тоже крепко задумался.
– Только этого не хватало. Ну, вообще-то… – начал было Игнатов, но тут же резко оборвал сам себя: – Да нет, не может такого быть! Это же полная чушь! Ерунда!
– Чего именно «не может быть»? – уточнил я как можно более ласковым голосом. – Давайте-ка лучше я сам буду решать, что в данном случае чушь, а что нет!
– Понимаете, товарищ майор… А, ладно, черт с ним… Лучше уж я вам про это расскажу, чем потом, с подобными вопросами, опять придут к моему отцу. Года полтора назад его уже таскали в Большой Дом, расспрашивая в основном о тех, вместе с кем ему пришлось служить в Гражданскую. И не скажу, что он от этого был в восторге. Даже чемодан собрал…
Полтора года назад. Ну да, пресловутый 1937 год. При этом фатер Объекта оказался довольно крепким орешком, раз уж сумел отскочить от этой остервенелой рубки леса с большим разлетом щепок. Ведь пресловутый чемодан ему, судя по всему, так и не понадобился. Но расспрашивать подробности про это я, разумеется, не стал.
– А что, ваш почтенный родитель успел отметиться какими-то связями с врагами народа? – уточнил я.
– Да какие там связи?! Кто, черт возьми, мог предположить, что те, кто командовал Балтфлотом в 1919-м, сейчас вдруг, да еще чуть ли не поголовно, окажутся этими самыми врагами народа?
– Действительно, кто бы мог подумать. Какая неприятность… А ваш отец, он вообще кто?
– Странно, что вы этого не знаете…
– Ну я же вам сказал – я не сотрудник НКВД. Я человек из армейской прессы и вовсе не обязан знать ваши анкетные данные. Просто в штабе 8-й армии, узнав, что я собираюсь любой ценой добраться сюда, попросили меня заодно кое-что выяснить. При этом, когда я сообщил о своих планах, меня там посчитали за сумасшедшего и были вовсе не уверены, что прорвусь сюда. Предполагаю, что штабные лентяи могли даже поспорить на пол-литра – убьют меня при этом или не убьют. Но я прошел…
– Вообще-то мой отец, Парамон Петрович Игнатов – преподаватель Высшего Военно-Морского инженерного ордена Ленина училища имени Феликса Эдмундовича Дзержинского.
– Ого. Уважаю. Хотя, по-моему, должность у него все-таки не того масштаба, чтобы таскать человека в Большой Дом.
– Он еще в Гражданскую орден боевого Красного Знамени получил…
Ну да, для выдумщиков из НКВД тут получалось весьма интересное сочетание. Если он преподаватель, значит, звание у него должно быть где-то на уровне капраз-капдва, да еще и орден, который он на Балтфлоте, видимо, получил в первой если не десятке, то точно двадцатке. А в 1930-е годы заслуги времен Гражданской войны были уже не индульгенцией, а скорее наоборот – компроматом и поводом для лишнего спроса.
– Неслабо, – согласился я. – И за что такая честь?
– 4 июня 1919 г., в Копорском заливе, будучи старшим механиком эсминца «Азард», участвовал в потоплении английской подводной лодки L‐55. А вообще отец – потомственный инженер-кораблестроитель.
Это был известный боевой эпизод периода «зари красного Балтфлота», поскольку ту британскую подлодку подняли, отмыли от ила, изучили, восстановили, и потом она долго служила в том же КБФ. Правда, поскольку реально L‐55 подорвалась на своем же минном поле, участие «Азарда» в ее потоплении представляется специалистам ну очень сомнительным. Однако ордена участникам сей «виктории» вручили самые что ни на есть настоящие.
– А вы, товарищ младший сержант, чего же тогда на флот не подались? В соответствии с семейными традициями?
– Ну не всем же там быть, – шмыгнул носом Игнатов и надвинул буденовку поглубже на уши. Чувствовалось, что не любит он на эту тему разговаривать. – Флот не резиновый. Да и вообще… У меня еще в детстве обнаружилась склонность к морской болезни, я даже катание на лодочке по пруду плохо переношу. Так что в этом смысле я человек скорее сухопутный. В общем, мою маму, Ларису Федоровну, папа встретил в том же, 1919 году, когда служил в действующем отряде Балтфлота…
– И что с того? – спросил я, отметив про себя резкий переход рассказчика с «отца» на «папу». Видимо, из него наконец поперло что-то действительно сугубо личное. Чем-то это слово «папа» напомнило мне древний фильм «Мы из Кронштадта», а конкретно одного из его персонажей, некоего матросика Валентина Беспрозванного и его реплику: «соцпроисхождение подкачало, папа офицер, а мама его кухарка».
– Я вас прошу, товарищ майор, лучше слушайте и не перебивайте, а то я чего-нибудь ненароком забуду. Так вот, для папы это единственный и официальный брак. Но, задолго до того как он мне сам как-то рассказывал, у него случилась… Ну, в общем, он назвал это «юношеская любовь» или «любовная связь»…
– А если точнее?
– Поймите меня правильно, я про это очень мало знаю, только то, что папа сам рассказывал. В общем, когда папе было семнадцать лет, у него была, как он сам выражается, «платоническая связь» с некой девятнадцатилетней Аделаидой Дюгамель, чуть ли не графиней из какого-то «знатного курляндского рода»…
Произнесенная им фамилия была, без сомнения, дворянской, но вот чтобы графской – сомнительно. Хотя много ли я вообще смогу вспомнить навскидку графьев, да еще и курляндских?
– Эва как! – сказал я вполне искренне, поскольку выходило, что в молодости наш Парамоша был вполне себе азартен и где-то даже любвеобилен: – Ага! Так сказать, «морганатический брак»? Мэзальянс-с? И, позвольте полюбопытствовать, как же сей «брак» протекал?
– Да называйте как хотите. И какой там, к чертовой матери, мог быть брак?! Папа тогда был воспитанником Морского инженерного училища Императора Николая I, а она, если я все верно запомнил, – курсисткой. И встретились они на каком-то рождественском балу под Новый, 1899 год.
Я прикинул: Морское техническое училище, – это солидное учебное заведение, вроде Императорского Морского Корпуса, но выпускавшее инженеров и механиков, которых царские строевые флотские офицеры (надо сказать, те еще чистоплюи, воображавшие себя некой отдельной «кастой», – ох, не зря они потом Цусиму столь позорно продули!) традиционно не уважали. Кузница отечественных кораблестроителей. Стоп! Получается, папашка нашего Объекта потом пришел преподавать в свою альма-матер? Интересно – он об этом всю жизнь мечтал или просто не хотел больше лезть в тонкости колебаний генеральной линии партии, разного рода политику и прочие, связанные с реальной военно-морской службой, дурно пахнущие коллизии?
– Так, – сказал я. – Ну, допустим, бал, длинные платья, парадные мундиры, Рождество, шампанское, танцульки, это все понятно, а дальше?
– Папа говорит, что это была любовь с первого взгляда.
– Ну да, с первого всегда любовь, а со второго уже как бы и нет. А, кстати, ваша мама в курсе этих отцовских похождений?
Будущий академик Игнатов нехорошо посмотрел на меня при этих словах.
– Ну, вообще, он этого от нее особо не скрывал и не скрывает, хотя и подробностей не рассказывает. Просто мама и папа мало интересуются тем, что было до революции, и не любят вспоминать про те времена…
Н-да, вспоминать про «проклятое», дореволюционное прошлое в СССР середины Хокинс века было чревато. Скажем, услышит случайно про то, что ты еще до революции погоны носил, кто-нибудь тебя сильно недолюбливающий (например, сосед по коммунальной квартире, завистливый дальний родственник или обойденный очередным чином подчиненный на службе), да еще и страдающий при этом избытком полученной на Ликбезе грамотности – и доказывай потом, что ты не верблюд. Подобных примеров тогда, увы, хватало. А еще из последней фразы будущего академика можно было сделать вывод о том, что его мамаша – женщина либо святая, либо партийная. Принимая во внимание год, когда происходил наш с ним разговор, скорее напрашивалось второе…
– Ваша мама партийная? – уточнил я на всякий случай.
– Да, член ВКП(б) с 1921 года. Сейчас работает в издательстве «Ленинградская Правда».