В фургоне с плотно занавешенными светомаскировкой окнами, в желтоватом свете тусклой керосиновой лампы на нас вопросительно уставились все те же персонажи, включая Феофилову, которая, тем не менее, похоже, успела умыться и причесаться (а также то ли переодеть гимнастерку, то ли пришить чистый подворотничок – это я толком не разобрал), от чего, надо признать, смотрелась куда привлекательнее, чем накануне. Ну да, женщина она всегда женщина, как обычно, напрашивается на то, чтобы ее назвали вслух если не умной, то хотя бы красивой.
– Прекрасно выглядите, Александра Аристарховна! – сделал я ей с порога типично солдатский, дежурный комплимент, стараясь не обмануть женских ожиданий, и, как и положено захудалому «отцу солдатам», поинтересовался у фельдшерицы: – Раненый один?
– Серьезно, в плечо – один, – доложила ожидаемо заулыбавшаяся военфельдшер (остальные младшие командиры при этом поглядели на нее с явным неодобрением – не тот момент, чтобы глазки строить). – Плюс двое легко контужены!
– Наверное, все это надо понимать так, что сегодня мы с вами легко отделались?
– Да, товарищ майор, – согласилась Феофилова. – Бывало и хуже.
– Понятно. Ну что же. План у меня прежний. Для начала, как окончательно стемнеет, мы с товарищем Смирновым пойдем осмотрим местность на предмет следов этого загадочного танка…
– Не ходили бы вы туда, товарищ майор, – сказал на это Гремоздюкин с нешуточной тревогой в голосе. – А то еще, чего доброго, убьют вас белофинны ни за понюх табаку, как многих наших командиров до этого.
– Ничего. Раз самураи меня не ухайдакали, белофинны и подавно не достанут. Да вы не беспокойтесь – я аккуратно. Надо же все-таки проверить информацию товарища Натанзона. Ведь если против нас на той стороне объявились еще и какие-то танки – расклад вырисовывается совершенно иной.
– Вы уж, пожалуйста, постарайтесь, товарищ майор, – сказал Гремоздилов с откровенно просительной интонацией.
И в его взгляде при этом было такое… Короче говоря, такого словами не передать, это надо видеть. Хотя тут его можно понять – ведь до сегодняшнего дня они сидели в полной заднице и вообще не знали, чего делать, а тут вдруг явился некий «ревизор из Петербурга с секретным предписанием», объявивший вполне конкретный план действий на ближайшее время. А если меня вдруг убьют, ими опять овладеет старуха безнадега. Стало быть, все они на меня очень надеются. И те, кто сейчас сидит в штабном фургоне, и остальные, те, что ночуют на морозе.
– Считайте, что вы меня уговорили. Буду осторожнее. А что у нас вырисовывается насчет завтра?
– По рации связаться с соседями никак не получается, – как-то неуверенно доложил предусмотрительно отсевший подальше в тень младший командир Воздвиженский. – Больше часа пытались их вызвать, и все без толку. У нас-то рация исправно работает, но их ответа мы не слышим. Конечно, может, лес и мороз мешают, а возможно, у них рации сломались или просто выключены. Опять-таки, вряд ли у них там кто-то круглосуточно дежурит и слушает эфир. А если они решили экономить питание для раций, их молчание выглядит вполне логично.
– Или их там уже перебили всех до одного, только мы с вами про это не знаем, – предположил я и тут же уточнил: – То есть вы хотите сказать, что предупредить их о нашем завтрашнем приезде физически невозможно?
Н-да, Красная армия была, как обычно, сильна, но связь (а точнее, отсутствие последней) ее, как обычно, убивает наповал.
– Выходит, что так, – еле слышно констатировал Воздвиженский, на которого в эту минуту было жалко смотреть. – От сигнальных ракет тоже никакого толку, – добавил он и тут же начал меня успокаивать: – Да вы не беспокойтесь, стрелять по нас они точно не будут, даже если мы завтра появимся внезапно! Ведь у белофиннов же никакой техники нет.
– А если у них в боевом охранении будет сидеть кто-то излишне подозрительный или просто тупой, который решит, что это белофинны пошли на извращенную военную хитрость и едут на наших трофейных танках и машинах? И по этой причине прикажет открыть огонь? Вы вообще последствия представляете? Ведь у «соседей», насколько я понимаю, артиллерия должна быть посерьезней, чем у нас!
– Да не должны, – встрял в разговор рассудительный Гремоздюкин, тем самым явно гася напряжение. По-моему, он ожидал, что я в этой ситуации начну истерить и лаять матом направо и налево. – Ну по всему не должны! У них же, как и у нас, с боеприпасами швах! Уж точно сначала окликнут, посмотрят, кто приехал, а только потом начнут стрелять.
– Спасибо, товарищ замкомвзвода! Вы меня прямо-таки обнадежили! Удивляюсь, как белофинны вас до сих пор не перерезали, как хорек курей, вообще то есть без стрельбы!
– Они это и так все время делают, товарищ майор, – сказал Воздвиженский с интонацией мрачной обреченности. Выходит, я угадал? А ведь когда военный человек с оружием начинает ощущать себя беззащитной несушкой в курятнике – дальше ехать, по-видимому, уже некуда. Вот же сучий лесок.
– Если по совести, то бардак тут у вас, дорогие товарищи, – сказал я укоризненно. – И чем дальше, тем больше я начинаю понимать, что тот, кто планировал наше предновогоднее наступление, чего-то явно недодумал. Но это уже детали, с ними пусть разные маршалы и командармы в Генштабе разбираются… Так какими силами планируете действовать завтра?
– Добровольцами вызвались восемь человек, считая меня, – доложил Воздвиженский, давая понять, что поднять на подобное задание кого-либо в приказном порядке в здешних условиях дело дохлое. – Мой водитель Гевлин, Натанзон, Маршакин, Армидзе, Бедняков, Боголепов и Ададуров. Возьмем один танк Т‐37, давешний пикапчик и для гарантии броневичок БА‐20. Старшими я и младший командир Ададуров.
– Что за Ададуров?
– А командир бронемашины. Он вообще-то единственный здесь из разведбата 18-й стрелковой дивизии. У них машина сломалась и застряла. Пока ремонтировали и вытягивали, дивизия ушла вперед, а они остались куковать.
– А чего я его здесь не вижу?
– Что ли, позвать, товарищ майор?
– Да. Очень желательно.
Гремоздюкин с явным неудовольствием натянул поглубже на уши свой несвежий подшлемник и вылез из фургона. Слышно было, как он там, снаружи, орет в зимний лес, простуженно призывая какого-то Витьку, вместе с его матушкой. Потом замкомвзвода наконец влез обратно, а за ним в фургон протиснулся еще один персонаж гренадерского роста, в шинели и каске образца 1936 года (бросились в глаза натрафареченные тонким красным контуром над козырьком его стального шлема пятиконечная звезда и серп с молотом, у других здесь я подобной парадной приблуды не видел, может, от того, что просто не присматривался) поверх подшлемника. Когда оба они сели к столу, я подвинул керосиновую лампу ближе и понял, что в курносом славянском лице этого Ададурова было что-то смутно знакомое. Подумав несколько секунд, я вдруг, рывком, вспомнил – да это же тот самый длинный чудик, у кого осколками финской мины накануне выбило из рук котелок с пшенкой! И точно – несмотря на то, что он уже явно почистился снегом (ну или еще чем-то), на рукаве и вороте его шинели все-таки можно было рассмотреть мелкие, белесые чешуйки разваренной крупы. Только я сразу не обратил внимания на сиротливый эмалевый треугольник, украшавший петлицы его шинели и гимнастерки. Ну, да тут фамилия, похоже, соответствовала содержанию.
– Мать твою етти! – вырвалось у меня.
– Вы чего, товарищ майор? – не понял Гремоздюкин.
– Да ничего, – сказал я, отставляя керосинку в сторону. – Просто видел давеча, как он под минометным обстрелом с пшенкой в руках кувыркался. С тем, что вы, товарищ Ададуров, чертовски везучий человек, я, пожалуй, соглашусь на все сто, а вот что вы еще и разведчик – это действительно сюрприз.
– А вы не сомневайтесь, товарищ майор! – вполне браво выдал Ададуров, с интонацией красного комбрига из фильма «Бег». Того самого, который собирался в ледяной воде форсировать Сиваш.
– Вот же, блин, жизнь… Да я и не сомневаюсь. Все равно умом понимаю, что тут никого, кроме вас, все равно нет, поскольку остальные явно отупели от холода, мороза и отсутствия харчей. А значит, помочь нашему «сводному отряду» выбраться из задницы некому, кроме нас самих, разумеется. Или я ошибаюсь? – спросил я, понимая, что, кажется, начинаю незаметно для себя путаться во всех этих «вас» и «нас», совершенно в стиле вороватого завбазой из «Операции «Ы».
– Никак нет! – ответил за всех Гремоздюкин.
– Вот то-то и оно. Тогда слушайте, – сказал я и поставил на стол прихваченную из ремлетучки туго набитую противогазную сумку.
– Тут я отложил часть харчей и папирос. Как я уже вам говорил, на всех то, чего я принес, в любом случае не разделить. Да даже и вам этого вряд ли хватит, чтобы наесться досыта. Поэтому приказ такой – сейчас, не выходя отсюда, пожуйте сами, лучше так, чтобы никто не видел, и дайте по сухарю с кусочком сальца тем, кто завтра пойдет со мной к «соседям». Не сочтите это за жлобство, но мне нужно, чтобы весь оставшийся комсостав и те, кто пойдет в бой утром, хоть немножко соображали. А когда в желудке переваривается хоть что-то, думается завсегда лучше. Ну и оставьте немного еды товарищу военфельдшеру, для медперсонала и раненых. Повторяю – я понимаю, что этого чертовски мало, но что есть, то есть, без вариантов.
Возражений, как я и ожидал, не последовало. Смотреть, как они будут делить и потреблять скудный харч, у меня не было никакого желания (я это уже видел в ремлетучке), и мы со Смирновым вылезли из теплого фургона и двинули в обратный путь, к ремонтникам за лыжами и палками. Пока ходили туда-сюда, окончательно стемнело и задул довольно противный северный ветер. А когда мы, отягощенные лыжами, вернулись к штабной машине, товарищи младшие командиры уже разобрались с провизией. Во всяком случае, сумки нигде не было, а врачиха Феофилова покинула «военный совет». Видимо, поспешила подкормить подотчетный личный состав.
– Я вас провожу до боевого охранения, – предложил Гремоздюкин, облизывая засаленные пальцы.