Потом мы, шагая все так же, след в след, продвинулись еще метров на десять-пятнадцать, после чего Смирнов молча кивнул мне на поваленное (видимо, очень давно), присыпанное снегом дерево.
Правильно поняв сей намек, я залег за него, а Кюнст ушел в сторону, встав за стволом толстой ели. И едва он поднял винтовку к плечу, раздалось два выстрела из его СВТ. И, похоже на то, он сразу же выбил двоих. Я пустил пару коротких очередей из автомата, но тут за точность поручиться было сложно.
Сразу же на нас обрушился разномастный грохот, свойственный стрельбе в тихом месте, каким в данном случае был лес с его неизбежным эхом. Сначала барабанные перепонки глохнут, но потом ты помаленьку начинаешь улавливать и отдельные оттенки шумов, когда автоматную трескотню забивают отрывистые бабахи винтовок. Музыка боя, блин. С веток лениво сыпался снег. Различая тусклые вспышки автоматного огня (выстрел из винтовки в таких декорациях менее заметен), я с самого начала ожидал чего-то большего, но, тем не менее, невольно дернулся, когда наконец по нас спустя какие-то секунды гулко замолотил и ручной пулемет, чьи пули отшибали большие куски коры от древесных стволов. Целились пулеметчики в основном по Кюнсту, но он (я даже не успел заметить, когда именно) умудрился мгновенно переместиться за другое дерево. И, судя по звуку, финский пулемет был трофейным ДП. Вот же суки… А вот второй финский расчет молчал, явно чего-то выжидая. Или это то, что я думаю, или… Черт, если это не пулемет, я не успею никого предупредить! Херов стратег… Научился Вася дружить с девайсом, но не со своей головою.
В общем, по-плохому все и вышло. Как и было заранее договорено. Заслышав стрельбу, танкисты рванули вперед – шум мотора и лязг гусениц начали приближаться. А через пару минут на дороге появился знакомый Т‐37, непрерывно стреляя из единственного башенного пулемета в сторону деревьев, за которыми прятались финны. Как и можно было предположить – длинными очередями и неточно.
– Бац! – раздался в хаосе перестрелки новый звук, разом забивший все остальные выстрелы.
Мощная вспышка выстрела – и облако снега поднялось там, где был второй, упорно молчавший финский расчет. Так вот чего они ждали – достойной цели для своего «бахала». И при появлении танка проснулись-таки. Я пустил короткую очередь в ту сторону, не очень надеясь на особый эффект – в древесный ствол, за которым я прятался, одна за другой впивались пули, сильно мешая целиться.
Как мне показалось (не уверен что это было именно так), после этого первого выстрела был звук, похожий на тот, что бывает, если в пустую железную бочку метнуть со всей силы камешек. Танк мотнуло и повело в сторону, он выскочил из колеи и, съехав на обочину дороги, остановился.
– Бац! – ударило во второй раз. И финны снова не промазали (а чего им мазать при стрельбе фактически в упор?).
И после этого повторного попадания звук мотора остановившегося Т‐37 обрезало на высокой ноте, а потом, откуда-то из нутра танка, потянулась струйка быстро темнеющего дыма. Вот теперь они его на сто процентов подбили. Не иначе, бак продырявили.
Н-да, мои опасения полностью подтвердились – второй расчет был вовсе не пулеметный. Это несомненно ПТР. Называется – угадал. Интересно только, почему Кюнст не смог определить точнее? А хотя как по весу или количеству металла возможно отличить противотанковое ружье от ручного пулемета (при том что весят они в общем-то одинаково), да еще на расстоянии? Так что зря это я на него батон крошу.
Остальные финские стрелки и автоматчики, явно обрадованные таким оборотом дела, перенесли огонь с нас на сползший с дороги Т‐37, который упорно огрызался из ДТ, но дым из его моторного становился все более густым и темным.
Смирнов, воспользовавшись ситуацией, выстрелил три раза, в этот раз точно убив пару финнов, – стреляющих стало меньше.
– Эй! Танкисты! С машины! – заорал я во всю мощь легких, обращаясь к экипажу горящего «поплавка» и стараясь перекричать пальбу.
То ли они услышали меня не сразу, то ли им еще чего помешало, но какое-то время прекративший огонь плавающий танк продолжал ловить пулевые рикошеты. Финские бронебойщики больше не стреляли, явно приберегая дорогостоящий боезапас.
Наконец откинулась крышка люка мехвода Т‐37 (его башенный люк был открыт всегда), и, несмотря на звонко бившие по броне пули, наружу полез механик-водитель, в ватнике и ребристом шлеме. Двигался он без должного проворства, держа в правой руке «наган». Оказавшись на броне, он даже пару раз пальнул из него в сторону финнов, но хрен ли толку от такой стрельбы? Пока он вылезал, Воздвиженский возился внутри башни, вынимая из шаровой установки ДТ, а я выпустил по финнам еще пару коротких очередей.
В момент, когда мехвод слезал с брони на снег, по танку из-за деревьев хлестанула пулеметная очередь, от которой он рухнул на снег и замер лицом вниз в неудобной позе, а пристегнутый вытяжным ремешком к кобуре на его поясе «наган» вылетел из руки. Кажется, убит.
Из башенного люка наконец полез Воздвиженский, в сдвинутом на затылок шлеме и расстегнутом чуть ли не до пупа ватнике. В одной руке – ДТ, в другой вещмешок с чем-то цилиндрическим, на первый взгляд похожим на консервные банки. Неужто каких-нибудь бычков в томате натырил? Интересно – где? Однако в ту же секунду я понял, что в мешке у него были вовсе не консервные банки, а несколько запасных дисков к ДТ.
Первым, что он увидел, естественно, был упавший замертво мехвод.
– Федя! Да как же это?! – заорал Воздвиженский.
Я прикинул, что раз он назвал своего товарища Федей, то это, судя по всему, тот самый Гевлин, который вчера сидел за баранкой «ГАЗ‐4». Получается, он был водителем на все случаи жизни? Жаль, полезного кадра мы потеряли…
– С-суки!!! – заорал Воздвиженский еще громче, потом швырнул мешок с дисками вниз и, скатываясь на снег, за танк, еще в прыжке ударил по финнам из пулемета, от живота. Со стороны это смотрелось эффектно, прямо-таки в стиле Рэмбо, но вряд ли подобная стрельба могла быть хоть немного прицельной.
Одновременно точный выстрел Смирнова заткнул финский пулемет, стрельба по танку захлебнулась, и, кажется, Воздвиженского все-таки не зацепило.
– Бей второй расчет, тех, что с ПТР! – заорал я Кюнсту, увидев, как три красных силуэта за деревьями приподнимаются, явно норовя сменить позицию, одновременно стреляя из ППД. Пытаясь сосчитать оставшийся у меня боезапас, я понимал, что диск в моем автомате вот-вот кончится.
Смирнов услышал. Три раза ударила его СВТ, после чего стало понятно, что больше это ПТР стрелять, судя по всему, не будет. Теперь три красных контура лежали на снегу, бледнели и никуда не двигались. Кюнст менял опустевший магазин. Я продолжал стрелять, ко мне присоединился ДТ из-за подбитого Т‐37.
В этот момент из-за горящего танка появился пикап, и на крыше его кабины заморгала тусклая вспышка пулеметного огня – ДП лупил от души, изредка оттуда же бахала мосинская винтовка. Смирнов выстрелил еще пару раз, и вроде бы не зря. Было впечатление, что огонь двух ручных пулеметов изменил ход перестрелки в нашу пользу. Финны, которых теперь стало наполовину меньше, стали стрелять реже и, судя по положениям их силуэтов за деревьями, вроде бы начали медленно отходить от дороги. Еще бы, столько народу потеряли во вполне рядовой стычке с «красными».
Теперь было два варианта возможных действий. Либо быстро отходить к пикапу, садиться в него и рвать когти, пока финны не очухались (оттянувшись подальше от дороги, они вполне могли вызвать нам на головы минометный огонь), надеясь на то, что успеем проскочить, либо все-таки попытаться добыть очередные материальные свидетельства участия англичан (кстати, интересно, что может измениться, если эту информацию таки удастся доставить через фронт?) во всем этом бардаке, то есть довести до конца то, ради чего я эту «операцию» и затевал. Почти не думая, я выбрал второе. Очень возможно – зря.
– Прикрой меня! – крикнул я Смирнову и, как говорят профессиональные вояки, метнулся «перебежками вперед».
Финны почти не стреляли, и туда, где находилось ПТР, я добрался без особых проблем. Первое, что я увидел, – три распластавшихся на снегу меж деревьев трупа. Двое были в белых комбезах с капюшонами, у третьего маскхалат состоял из куртки и штанов. По пятнам крови на белой ткани я понял, что сопровождающий меня Кюнст, похоже, никогда не мажет, как и положено совершенной боевой машине. Двоих, за спинами которых были винтовки, он поразил в голову (одного в лоб, второго точно в левый глаз), а третьего, у которого винтовки не было, – в левую сторону груди.
Поодаль лежало и их главное оружие. Действительно, это было английское ПТР типа «Бойс». Длинная, довольно несуразная хреновина, выглядевшая куда массивнее наших появившихся позднее ПТРД или ПТРС. Калибр 13,9 мм, труба ствола с дульным тормозом, странные сошки в виде то ли перевернутого камертона, то ли буквы «П» с приваренной сверху дополнительной «палочкой», пистолетная рукоятка, полукруглый приклад с резиновым амортизатором, сверху из казенника торчит кососрезанная сверху угловатая обойма, чем-то напоминающая стиль ручного пулемета «Брен». Рядом на снегу неровно стоял оброненный убитыми прямоугольный жестяной ящичек цвета хаки с брезентовой петелькой для переноски, явно футляр с патронами для ружья.
Я полез осматривать убитых и быстро понял, что шмонать первых двух точно не стоит – типичные дети «страны тысячи озер». А вот третий, которому Смирнов влепил девять граммов прямо в сердце, точно не был финном. Присев над ним на корточки, я быстро обшарил остывающий труп. Физиономия у него была точно не местная, у финских мужиков во все времена лица, как правило, грубые, деревенские, вполне простецкие – такой, если не будет лишний раз открывать рта и окажется одет более-менее неброско, ни за что не бросится в глаза на улице любого провинциального русского города. А вот у этого самого третьего была длинная и какая-то угловатая рожа, с одновременной печатью некоего непонятного аристократизма и многовекового вырождения. Этакий принц Чарльз времен своего скандального развода с леди Дианой Спенсер, только рыжий и с лишней дыркой в организме. Нет, точно англичашка. Офицер и, мля, джентльмен.