Естественно, Гремоздюкин с явной тревогой спросил, что им делать, если я с разведчиками не вернусь? Я ответил, что, если наша миссия будет успешной, они неизбежно увидят или услышат ее результаты в виде взрывов и пожаров в финском тылу. В этом случае они могут подождать нашего возвращения, а могут идти на прорыв самостоятельно. Если же взрывов и прочих шумовых эффектов не будет и через сутки мы не вернемся, это будет означать наш полный провал, и в этом случае мы точно не вернемся никогда. А значит, все дальнейшее на усмотрение оставшегося в «котле» командования, которое может прорываться или и далее сидеть в «котле», ожидая у моря погоды. Но, как вы уже должны были понять, последний вариант явно ни к чему не приведет. Здесь я добавил, что в этом случае командование над сводным отрядом вполне может принять лейтенант Заровнятых, как старшая по званию.
– Разрешите не принимать командование, товарищ майор! – вдруг живо отреагировала на это мое предложение сбитая летчица.
– Это почему? – удивился я, силясь понять, чего на самом деле хочет эта юная шаболда в летном комбезе.
– От меня в наземном бою проку немного! Лучше разрешите пойти с вами!
Ну да, в принципе, ничего нового тут нет – во все времена летчику в пехоте однозначно неуютно. Тогда понятно, чего она хочет: либо неохота отвечать за жизни людей, которых видит в первый раз, либо действительно здраво оценивает свои силы. А насчет «можно мне пойти с вами» – это мы уже слышали в одном кино, где, кстати, все закончилось более чем плохо (их там всех убили, если я не ошибаюсь).
– За каким это вы с нами пойдете, товарищ лейтенант? – уточнил я.
– За таким, что я могу быть полезной при поисках аэродрома противника, товарищ майор! А потом, в случае удачного возвращения, думаю, что смогу обстоятельно доложить нашему командованию как о самом аэродроме, так и о размещенной там авиационной технике белофиннов. Поймите, сейчас это очень важно!
Эх, девонька, я бы на твоем месте на лучшее не очень-то рассчитывал. Главное что мне было непонятно – зарабатывает она себе таким макаром орденок, или действительно искренне болеет за успех общего дела? Вообще, народ тогда был, по большей части, искренний и верующий как в чью-то там «руководящую роль», так и в нашу победу (без разницы над кем), а значит, скорее все-таки второе. Если так – зря я ее шаболдой назвал…
– Смотрите, товарищ лейтенант, – сказал я вслух. – Километров десять по зимнему лесу, при том, что почти наверняка придется не только стрелять, но еще и драться врукопашную. Конечно, в данном случае вы решаете сами за себя, но ведь мы все можем и не вернуться. Вероятность пятьдесят на пятьдесят. Так что подумайте.
– Я уже подумала, товарищ майор!
– Заднее слово?
– В каком смысле, товарищ майор? Не поняла?! – вскинулась летчица.
Тьфу ты, опять начисто забыл, где я нахожусь! Ну да, они же здесь «Кин-Дза-Дзу» не могли видеть.
– В смысле – а вы точно не передумаете?
– Никак нет!
– Тогда добро. Уговорили – идете с нами.
Кажется, один доброволец у нас все-таки нарисовался, хотя я это и не планировал. Активно переубеждать летчицу не ходить с нами я не стал, поскольку попутно у меня возникла мысль: а вдруг мы там найдем подходящий самолет, на котором она сможет не только улететь за линию фронта сама, но и заодно вывезти и нашего драгоценного Объекта? Ведь это сразу облегчит нам жизнь. Опять же, лишний запасной вариант. Хотя рассчитывать на подобное всерьез все-таки не следовало. Война обычно состоит из сплошных сюрпризов, причем неприятных.
В общем, на этом я закрыл собрание, поблагодарил собравшихся и побрел к ремонтникам в их фургон. Вот интересно, почему никто из младшего командного состава ни разу не спросил про пластырь у меня на лбу? Просто невнимательные или просто не считают нужным уточнять, где старший по званию мог удариться или поцарапаться?
Кузнецов и Объект с примкнувшим Шепиловым в фургоне пока отсутствовали. Зато на месте был Смирнов, у которого был такой вид, словно он из этой самой ремлетучки вообще никуда не уходил.
– Так, май фрэнд Наф-Наф, – сказал я ему, снимая шапку и кладя автомат на верстак. – Теперь о самом главном. Я вас сейчас спрошу, как диверсант диверсанта – взрывчатка, или что-нибудь еще, с помощью чего можно мощно и быстро взорвать склад горючего или боеприпасов, у вас, а точнее, у нас вообще есть? Да, о том, что один «Айнбрух» у нас в запасе еще остался, я помню.
– В «НИКе» есть «Летц», – сказал Кюнст с той же безразличной интонацией.
– Чего-чего? – не понял я. Как будто я, еще с начальной школы, должен знать, что такое этот «Летц»?!
– От «Letzte Chance», – нехотя пояснил мой собеседник. – Иначе его именуют «термобарический дезинтегратор».
Ага. Стало быть, довелось-таки увидеть воочию то, о чем я уже как-то слышал.
– И как он работает? – уточнил я. – Я где-то слышал, что это просто компактный, чуть ли не ранцевый ядерный заряд.
– В принципе, все верно, – согласился Кюнст. – «Летц» действительно может работать и в режиме ядерного фугаса, мощностью в 7—8 килотонн.
– То есть почти половина хиросимской бомбы?
– Да, только устраивать ядерный взрыв с последующим заражением местности здесь категорически не стоит, главным образом по соображениям конспирации…
Ишь ты, он еще и об окружающей среде забеспокоился, чучело бионическое!
– Думаешь, ядерный взрыв в здешней тайге привлечет хоть чье-то внимание? Сейчас на планете еще нет соответствующих специалистов, и «Манхэттенский проект» существует в лучшем случае на уровне пары каких-нибудь официальных бумажек, касающихся в основном вопросов организации соответствующих исследований атомного ядра. В Аламогордо еще даже не начинали бараки строить!
– И все-таки не стоит этого делать. Ведь у «Летца» есть и другие режимы.
– Какие это?
– Он может работать и как термическая бомба.
– А что на вашем языке значит «термическая бомба»?
– Режим, который не имеет характерных внешних признаков ядерного взрыва, прежде всего – ударной волны, с минимальным радиоактивным загрязнением среды. Энергия всей извлеченной огневой мощи уходит вниз и в стороны, а не частично вверх, как при типовом наземном ядерном взрыве. При подрыве «Летца» в этом режиме в радиусе 4—5 квадратных километров температура практически мгновенно повышается до 300 градусов Цельсия, то есть до температуры горения дерева. Такой режим поддерживается в течение 10—15 минут, потом температура неизбежно падает по мере выгорания рабочего вещества в заряде.
Блин, что у них, в этом будущем, за убойное «рабочее вещество», которое позволяет показывать почтеннейшей публике такие вот «концертные номера», с гарантированным выжиганием нескольких квадратных километров территории, да еще и без неизбежного для атомного взрыва «большого бабаха»? Какая-то очень удобная, с точки зрения заметания следов, опция, которая меня, если честно, пугает.
– То есть в этом случае мы можем, быстро и элегантно устроить высокотемпературный пожар, спалив к ебеням весь этот уайтхолловско-маннергеймовский гадюшник? – уточнил я.
– Да.
– Вот это здорово, для нас это почти идеальный вариант! Какой полезный «рояль в кустах»! Ведь возгорание леса можно будет легко списать на взрыв и пожар склада ГСМ!
– Да. Если не считать того, что лесной пожар зимой – вещь практически невероятная, – добавил Смирнов тем же безразличным тоном.
– Не бзди, майн либер фройнд, прорвемся! – ответил я на это.
По крайней мере, после получения этой информации я успокоился и теперь примерно знал, что следует делать дальше.
День 3С наше повоюйте. Про рейд в тыл противника и уху из джентльменов
Хоть умели летать Атлантиды сыны, но не спас третий глаз их от силы воды…
17 января 1940 г. Где-то у озера Мятя-ярви, в районе хутора Лахо-маатила. Примерно в десяти километрах северо-западнее дороги Места-тие. Западный берег Ладожского озера.
Как мы выходили в этот «рейд», долго рассказывать не буду. Но, похоже, в этот день бог явно был на стороне атеистической РККА. На наше дурацкое счастье, под утро, когда еще было темно, с неба повалил довольно густой снег, и это было здорово. Хотя бы потому, что любую авиацию такая погода выводила из игры начисто, корректировать артиллерийский или минометный огонь в таких условиях тоже практически нереально. Да и снайперам не очень комильфо.
А что мы плохо видели – так и нас со стороны тоже было плохо видно. Собственно, что и требовалось. Тем более что изначальный расчет у меня был на то, чтобы неспешно и не обнаруживая себя дойти до нашей цели, затем, когда начнет темнеть, фигурально выражаясь, «нассать в муравейник» и еще до утра уйти восвояси. Снег в этом моем «стратегическом замысле» упрощал многое.
В составе ушедшей на вроде бы безнадежное задание (лица у провожавших нас «на дело» Гремоздюкина и остального «котлового бомонда» были словно во время гражданской панихиды в колумбарии) «группы», кроме меня, были будущий академик и создатель какого-там перспективного научного направления, а ныне всего лишь младший сержант Игнатов с неразлучным напарником Шепиловым, оба Кюнста и некстати (а может, и кстати) примазавшаяся к нам безбашенная летчица.
Интересно, что ремонтников мне даже не пришлось особо долго уговаривать. Когда они накануне вернулись в ремлетучку, я сформулировал им нашу боевую задачу предельно просто. Сказал – мол, так и так, идем громить вражескую базу, а там явно будет какая-то боевая или транспортная техника, которую нам, возможно, придется не только ломать и уродовать, но и наоборот, приводить в порядок и заводить, с тем чтобы быстро смыться оттуда, пока супостаты не очухались. Ну а поскольку никого грамотнее вас, ребятушки, по части ремонта моторов и прочего, здесь нет и в помине, я не приказываю, а прошу вас, не по-командирски, а чисто по-человечески, пойти с нами. Ну и далее, в том же духе – постарался убедительно изобразить, что тем самым Советская Родина в моем лице оказывает им невероятно высокое доверие. И, что интересно, оба они согласились, практически не раздумывая. Похоже, мое появление здесь и неизбежно спровоцированная им незапланированная активность невольно вывели часть личного состава из ступора. Видимо, ремонтники (которым явно опротивело каждый день копаться в обледенелых моторах здешней техники, которая не факт, что вообще куда-то поедет) тоже решили, что действовать в текущей ситуации продуктивнее, чем ровно сидеть на заднице. Разумеется, Гремоздюкин был против ухода на верную гибель столь ценных кадров, но его я убедил одной-единственной фразой – товарищ замкомвзвода, поймите, так надо!