У открытых ворот на въезде во двор импровизированного склада торчал часовой с винтовкой, в шинели и плащ-палатке с поднятым на голову капюшоном. Во дворе самого склада стояло три подводы, запряженные разномастными и разнокалиберными лошадьми. Несколько пожилых или очень молодых бойцов в необмятых шинелях таскали из одного сарая и грузили на телеги зеленые ящики. Похоже, со снарядами. Это я заключил из того факта, что погрузкой руководил молодой и бравый старший сержант в буденовке и довоенной шинели с перекрещенными севастопольскими пушками на черных бархатных петлицах, время от времени покрикивавший на грузчиков. Я спрыгнул из кузова на землю и, закинув на плечо вещмешок и карабин, двинулся к головному «ЗИС-5». Давешний младший лейтенант уже вылез из кабины своего грузовика на свежий воздух и, увидев меня, заулыбался.
– Пройдите вперед вон туда, – указал лейтеха направление моего дальнейшего движения. – Там через две улицы на площади штаб вашего батальона. В избе, где раньше был сельсовет. Там же, по соседству, и медсанбат. Счастливо вам!
– Спасибо, что подвезли! – ответил я, козырнул и потопал в том направлении.
Шоферы и сопровождавшие машины бойцы молча смотрели мне вслед.
На грязной деревенской улице было пустынно, не встречалось ни военных, ни местных жителей. Конечно, последние могли частично сбежать (пардон, эвакуироваться). Хотя, с другой стороны, куда, спрашивается, деревенскому жителю в те времена было эвакуироваться? Косвенные признаки вроде свежего навоза на улице и отдаленного собачьего лая, слышного из отдельных дворов, указывали на то, что большинство здешних селян все-таки остались на месте.
Расстояние до фронта, судя по ставшей чуть более слышной канонаде, здесь было километров десять, то есть теоретически супостат вполне мог достать село дальнобойной артиллерией. Но никаких следов обстрелов или бомбежек я не увидел. Разрушенных домов не попадалось, только справа, в отдалении, я рассмотрел какой-то то ли полуразрушенный, то ли полуразобранный сарай без крыши. Но здесь вполне могли постараться вовсе не немецко-фашистские захватчики, а аборигены или наши вояки, банально разобравшие сарай на дрова или для каких других надобностей. Ставни в некоторых избах были закрыты, на нескольких окнах я различил наклеенные крест-накрест полосы бумаги – очередная примета сурового времени…
Ближе к площади, слева от улицы, в одном из дворов у какого-то большого сарая (судя по тому, что на дворе возле этого самого сарая лежало кучей несколько плугов и борон и стоял давно лишенный двигателя остов колесного трактора «Фордзон-Путиловец», до войны там явно хранилась, а может, и ремонтировалась местная сельхозтехника) я рассмотрел башни двух танков «Т-26». В одном танке ковырялись чумазые личности в комбезах и ватниках. Рассмотреть, что именно они там делали, мне мешал забор, но я слышал глухие удары по металлу, лязг и приглушенный расстоянием явно деловой разговор, густо пересыпанный матюгами.
Выйдя на площадь я увидел большую избу с навесом над широким крыльцом, вывеской «Сельский совет» и сырым красным флагом, который почти не колыхался на ветру у входа. Часового у избы не было, зато у крыльца стояли броневичок «БА-20» и заляпанный грязью мотоциклет ПМЗ с похожей на сверхмаленькую моторную лодку, с накладной красной звездой на носу коляской. В водительском седле мотоцикла явно заскучал молодец в кожаной куртке, развесистых галифе и танковом шлеме, при больших очках типа летных и висящем за спиной карабине.
Медсанбат тоже находился здесь, только на другой стороне площади, в избе, у входа в которую сохранилась табличка «Медпункт». Над крыльцом болтался белый флажок с красным крестом. Рядом стоял зеленый санитарный «ГАЗ-55» с натрафареченными на борта красно-белыми крестами и бортовая полуторка «ГАЗ-ММ» с тентом, из которой несколько, как мне показалось, очень толстых медсестер (хотя это надетые поверх халатов ватники и шинели явно добавляли объема их формам) таскали в избу какие-то тюки. Здесь же, на крыльце, курил некий тощий мужичок в накинутой поверх белого халата шинели и круглых очках на носу – явное какое-то здешнее медицинское начальство. Я невольно подумал, что, наверное, вполне мог бы нарваться и на какую-нибудь разбомбленную санитарную автоколонну, а в этом случае пришлось бы изображать из себя какого-нибудь врача или медбрата.
Н-да, в моем случае шкура танкиста, похоже, оказалась далеко не худшим вариантом…
Я пошел прямиком к избе сельсовета. Мотоциклист, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, не просто скучал, а натурально дремал (или вообще спал) в своем неудобном седле. Во всяком случае, он даже не соизволил повернуть голову в мою сторону.
Поднявшись по мокрым дощатым ступенькам на крыльцо, я хотел было привести себя в порядок, но тут дверь бывшего сельсовета широко распахнулась, и прямиком на меня вынесло командира Красной Армии в звании капитана. Капитан был пижонистый – выбритый до синевы жгучий брюнет небольшого роста, в хорошо подогнанной (а может, и пошитой на заказ в ателье) шинели и щегольской фуражке с лопатообразным козырьком и бархатным черным околышем. Я отметил про себя, что и шинель и фуражка на нем были не серо-стальные, а более темные, общеармейского образца, какие танкисты РККА начали носить после 1939 года. Дополняли картину ремень с двумя портупеями и кобурой и висевшая на левом боку планшетка. От капитана попахивало каким-то одеколоном, и весь он был какой-то слишком уж чистый для этой местности и сопутствующего времени года – по-моему, у него даже сапоги блестели…
Практически налетев на меня грудью, капитан остановился.
Я хотел было козырнуть, но вовремя вспомнил, что при оружии честь отдавать не положено (а у меня за плечом как раз торчал ствол карабина).
И не успел я открыть рот, как капитан заговорил сам.
– Кто вы такой?
– Потеряхин, младший командир запаса, – выдал я фразу, которая прочно засела у меня в памяти после какого-то увиденного в детстве фильма по сценарию Виля Липатова (кажется, он назывался «Еще до войны»).
– Документы! – потребовал капитан, подозрительно глядя на меня снизу вверх.
Я вынул, что имел. Он брезгливо пролистал влажноватые бумажные страницы и вернул мне военный билет. Похоже, что никаких вопросов по поводу моих документов у него пока что не возникло.
– Так, сержант, выходит, что вы из того взвода, что сегодня шел к нам со стороны Климовска, с полученной из Кубинки материальной частью?
– Так точно, – ответил я, понимая, что мой ответ в данном случае других вариантов иметь не может. Экий же он неисправимый оптимист, раз считает два танка за взвод….
– А что танки? И где остальные?
– Того. Смертью храбрых, товарищ капитан. Авианалет. Пара «сто десятых». Всех на месте положили. Думал, меня тоже убьют, но только чуток контузило.
– А танки?
– Сгорели, товарищ капитан.
– А автомашина с горючим что – тоже накрылась?
– Так точно, товарищ капитан.
– Вот же черт…
Было похоже на то, что утрата полутора тонн бензина раздосадовала его даже больше, чем потеря двух танков с экипажами. Но бравый капитан не позволил себе долго проявлять эмоции.
– Ладно, товарищ сержант, – сказал он. – Я командир 44-го отдельного танкового батальона капитан Брыкин, и вы отныне поступаете в мое распоряжение. Там, в избе, сейчас мой зам по тылу лейтенант Кадин, доложите ему о прибытии, становитесь на довольствие и пока можете отдыхать. Понадобитесь – вызовем. Да, и приведите-ка себя в порядок. А то смотреть на вас противно. Что за вид, товарищ сержант? Вы что – купались или вас кошки драли?
Он явно намекал на мой расползшийся по швам комбез.
– Почти. Когда авианалет и по тебе стреляют, выбирать не приходится. Падаешь там, где стоял, куда придется…
– Вполне понимаю. Но не извиняю. Вы ведь срочную до войны проходили?
– Так точно.
– А где?
– Так в военном билете же все написано. На Дальнем Востоке, демобилизовался три с лишним года назад…
– Вот это очень хорошо, товарищ сержант, а то у меня в батальоне кадровых почти никого. Ладно, пока свободны, сержант.
С этими словами он слетел с крыльца, запрыгнул в коляску ПМЗ (водитель мгновенно проснулся), и мотоциклет, сильно буксуя, рванул куда-то в сторону окраины. Сквозь тарахтение мотоцикла я смог расслышать, что капитан вроде бы приказал водителю «гнать в штаб дивизии».
Я осторожно вошел в избу. Там было тепло, поскольку вовсю топилась русская печка. Примерно треть избы была отгорожена пологом из закрепленного на веревке брезента (или это были несколько максимально развернутых плащ-палаток?), и, что там происходило, было непонятно. В остальной избе имелось два окна (на одном подоконнике сохранилась полузасохшая геранька, которую, видимо, не поливали с начала войны), два длинных стола, заваленных какими-то бумагами, папками и письменными принадлежностями, несколько лавок и табуреток.
За центральным, обращенным лицом к входу столом сидел симпатичный блондинистый лейтенант с зачесанными назад волосами, тоже вполне себе бравый и чистенький. На его хорошо подогнанной гимнастерке с двумя кубарями и танками на черных петлицах я рассмотрел значки – «Ворошиловский стрелок» и комсомольский, с буквами «КИМ». Лейтенант с отчаянием смотрел на стоящую перед ним пишмашинку с вставленным в каретку листом бумаги.
Судя по всему, это и был тот самый «зампотыл», а исходя из творившегося в штабе батальона бардака и полного отсутствия даже полагающихся по штату писарчуков, эта часть, похоже, действительно формировалась явно впопыхах.
Войдя, я снял и поставил у ближней лавки вещмешок и карабин, после чего отдал честь и представился. Лейтенант потребовал мои документы.
– Что за вид, товарищ сержант?! – укоризненно сказал он, листая мои свежеобретенные размокшие бумажки. Похоже, он слышал весь мой разговор с комбатом на крыльце и потому никаких особых дополнительных вопросов не задавал.
– Виноват! Исправлюсь! Разрешите переодеться, товарищ лейтенант? – попросил я. – А то я от «мессершмиттов» по лужам прятался, мокрый весь…