– Потеряхин, ко мне! – крикнул он. – Быстро!
Я не без труда скатился с высоченной машины к нему, на грешную землю.
– И как ты на него карабкаешься? – задал он практически философический вопрос.
– А как иначе? – ответил я и добавил фразу из совсем другого времени: – Жить захочешь – не так раскорячишься…
– Да, – продолжил я тут же. – Товарищ лейтенант, возник один вопрос – мне карты не выдали, и раз так, то хоть по-простому, на пальцах, объясните, сколько немцев в деревне, что у них из оружия и какая там противотанковая оборона?
– А буй его знает…
– Ну вы, блин, стратег, товарищ лейтенант…
– А что я могу тебе ответить? У нас разведки нет, у пехоты тоже. И времени нет! А приказы не обсуждают! Комдив не дал нам ни одной лишней секунды ни на подготовку атаки, ни на разведку!
– Что сказать, молодец наш генерал-майор. Чувствую, благодаря ему все здесь и ляжем. Хоть какие-то сведения о сидящих в Нижних Грязях немцах у вас есть?
– Эта деревня много меньше Верхних Грязей. Пехотинцы говорили, что, когда отходили, насчитали у них там до батальона пехоты плюс пару-тройку легких танков и пару небольших броневиков. Хотя, может, и привирают, сам знаешь, когда драпаешь, а особенно ночью, врагов всегда кажется в разы больше, чем есть на самом деле. Ну а сейчас по северо-восточной окраине деревни у немцев вроде бы стоит несколько пулеметов, в наших бывших мелких окопах и среди домов и сараев. Ну и плюс к этому немец лупит из батальонных минометов. По крайней мере пехота докладывала так…
– Противотанковых пушек, автоматических зениток или более серьезной артиллерии пехота не видела?
– Да вроде нет…
– Хорошо, а наше мирное население в этих Нижних Грязях осталось или нет?
– Это как раз вряд ли. Там же, считай, двое суток бой шел. Если кто и есть – поди сидит по погребам да подполам. А точно этого все равно никто не знает… Еще вопросы есть?
– Никак нет.
– Вот и ладно. Сейчас выходим на исходную и там выстраиваемся в линию – твой тяжелый посередине, мои легкие на флангах. Следи за моими флажковыми командами. Я справа от тебя, на моей «двадцатьшестерке» на башне белый номер «3». Сигнал к атаке – красная ракета. Перед атакой будет арт-подготовка…
– И какая наша главная задача?
– Что значит «какая»? Ворваться в деревню и обеспечить занятие населенного пункта нашей пехотой.
– А как быть, если наша пехота в деревню не войдет? Если ее, скажем, отсекут огнем?
– Что за пессимизм? Комбат мне на этот счет никаких указаний не давал. Врываемся в деревню и ведем бой. Если продвижения пехоты не будет – стреляем, пока есть боезапас. Если и к этому времени успеха не будет – медленно откатываемся на исходные…
– Понятно.
– Что тебе понятно, сержант?
– Что план нашей атаки построен на сплошных допущениях и тыканье вслепую…
– А куда деваться? В конце концов, на то и война, чтобы менять планы по ходу дела… Ну я пошел, удачи тебе, сержант…
И, придерживая на заду кобуру, побежал к своему «Т-26».
И вот это самое у них здесь называется «разведданные» и «тщательно спланированное наступление»… Уроды, ей-богу, поубивал бы всех за все эти их «взять и доложить»… Полководцы засратые…
Торчащий в башенном люке своего танка (это был «Т-26» с конической башней, выпуска, самое раннее, 1938 года) Лавкин замахал желтым флажком. Судя по тому, что и его и остальные «Т-26» заревели и заскрежетали, трогаясь с места, это была команда «Заводи» или что-то типа того. Потом его командирский «Т-26» с «тройкой» на башне подъехал к нам поближе и обогнал. Высунувшийся из башни, Лавкин явно советовал «делать как он».
– Механик! – крикнул я. – Держись за вон той машиной!
Кажется, он меня понял.
Через несколько минут мы неряшливой колонной выехали из-за построек МТС и, кажется, вышли на исходную.
Во всяком случае, Лавкин в какой-то момент замахал сразу двумя флажками (красным и желтым) в стороны. Насколько я понял, это означало «в линию».
Все шесть «Т-26» разошлись по полю вправо и влево относительно нас.
А потом Лавкин опустил левую руку с красным флажком. Это вроде бы значило «стой».
– Механик, стоп! – заорал я.
Механик услышал меня и остановил «Т-35» за какими-то то ли слишком разросшимися кустами, то ли за скоплением очень молодых деревьев.
Кажется, Лавкин был вполне удовлетворен, поскольку «Т-26» действительно развернулись по фронту, справа и слева от нас и встали на поле, развернувшись в неровную линию и примериваясь к кустам и прочим естественным укрытиям. Во всяком случае, никаких других команд флажками с его стороны не последовало. Хотя, по-моему, сидевшим в Нижних Грязях немцами, это наше выдвижение на исходные было прекрасно видно, поскольку мы встали практически посреди голой, раскисшей, а потом немного подмерзшей пашни, и кусты не столько маскировали наши танки, сколько успокаивали нам нервы. Небо над нашими головами, просветлевшее было утром, опять посерело и набухло тучами. Это не могло не радовать – здешняя авиация при такой низкой облачности вряд ли сможет летать, а уж тем более точно бомбить…
Теперь впереди, примерно в километре, или чуть больше от нас, действительно были видны пехотные траншеи. В бинокль я четко видел многочисленные головы в касках и ушанках, торчащие над брустверами штыки винтовок и позиции пары расчетов с пулеметами «максим».
Деревня Нижние Грязи и лес справа от нее просматривались впереди еще километрах в полутора. В бинокль было видно, что крайние дома и сараи по большей части разрушены, в деревне что-то догорало (к небу поднимались жидкие дымки), а пашня перед деревней была густо утыкана воронками. Похоже, накануне тут все действительно было серьезно…
– Заряжай, – сказал я заряжающему своего «главного калибра» красноармейцу Науменко. Тот послушно загнал снаряд в казенник и вопросительно посмотрел на меня.
– Ждем, – сказал я ему.
В этот момент наконец забухала наша артиллерия, и я нырнул в башенный люк, впрочем, не закрывая крышки. Судя по негромкому звуку, стреляли полковые пушки явно небольшого калибра. Артподготовка получилась минимальной во всех смыслах – пушкари кинули десятка три снарядов, причем совершенно непонятно куда. В пушечный прицел я видел несколько жидких фонтанов разрывов на окраине Нижних Грязей, и все. Интересно, этот артогонь вообще кто-нибудь корректировал? А то от такой стрельбы толку явно никакого – тем более что каких-либо новых очагов возгорания в деревне не возникло. А раз так – палили, что называется, «в молоко».
В этот момент из башенного люка «тройки» взлетела красная ракета. Еще одну такую же ракету пустили в небо из пехотных траншей.
Я высунулся из люка и заорал мехводу что есть мочи:
– Механик! Вперед!
Было видно, что он меня услышал, прежде чем закрыл створки своего верхнего люка. Наш пятибашенник взревел, залязгал и тронулся, разбрасывая траками грязь и постепенно набирая скорость. Называется – пошли. Практически гремя огнем, сверкая блеском стали. Вот только грому от нас будет немного, а блеску так и вообще никакого…
После начала движения в танке сразу стало ни хрена не слышно ни внутри машины, ни снаружи.
Тронулись и «Т-26». Через считаные минуты мы прошли пашню, перевалили пехотные траншеи (нам это было без проблем, а вот «Т-26» спаравлялись с этим хуже) и поползли дальше. Когда окопы остались в сизых выхлопах за кормой, из них наконец поднялась и начала вылезать на поле не шибко густая пехотная цепь. С глухими воплями, похожими на неразборчивое «а-аа!» (видимо, мне так со стороны слышалось обычное расейское «ура»), фигурки в серых шинелях, поскальзываясь, побежали вперед, выставив перед собой штыки трехлинеек.
И сразу же на пашне лопнуло несколько редких разрывов. Фонтаны земли были небольшими, и, видимо, это были как раз минометы. Пара мин упала прямо в пехотную цепь, и несколько серых фигурок упало на землю явно без признаков жизни.
Однако били немецкие минометчики не особо прицельно, и для нас нам это было вообще не опасно – попасть минометной миной в движущийся танк есть задача практически нереальная, во все времена. Такое удается только случайно.
По мере приближения в деревню в моем прицеле стало видно лучше. Похоже, въезд в эти самые Нижние Грязи был где-то справа от нас, как раз там, где деревенские постройки подходили к лесу, а мы сейчас атаковали явно поперек направления главной деревенской улицы. Разрушенные избы без крыш (или с дырами в крышах) и стекол в окнах и пострадавшие от предшествующего боя сараи признаков жизни не имели. Часть деревьев во дворах была сломана, капитально и безнадежно.
У околицы, в бывших наших окопах, я рассмотрел чьи-то незнакомые каски, похоже, немецкие, а среди воронок на пашне лежало несколько трупов в русских шинелях и касках – тоже лежавших здесь явно с ночи.
В этот момент по нашей броне ударило словно дождем по жестяной крыше, и я увидел, как впереди, прямо по нашему курсу, отчетливо замигала «сварка» сразу от трех пулеметов.
Ну, точно, ни хрена пушкари не подавили. Пистон им в попу вставить за такую стрельбу…
Я слегка довернул башню на один из пулеметов и пустил 76-мм гранату по огневой точке, стрелявшей из-за какого-то обгорелого сруба. Танк, конечно, неслабо мотало при движении, но взрыв был хороший и именно там, где надо, – судя по всему, я этот свинцовый «ручеек» вроде бы заткнул. Кисло воняющая порохом гильза зазвенела, улетая куда-то вниз, на полик главной башни, а заряжающий дослал в пушку новый снаряд.
По нашей броне продолжали молотить шальные пули. Немцы что – идиоты? Какой резон стрелять по нам из стрелкового оружия? Однако я быстро понял, что наш исполинский танк, равный деревенским избам как по длине, так и по высоте, должен был неизбежно ловить массу шальных пуль и осколков именно в силу габаритов…
Остальные башни нашего «Т-35» наконец тоже «проснулись» и начали стрелять. Били по пулеметам и сидящим в окопах немцам. И, кажется, не без успеха. Я увидел пару фигур в шинелях темно-серого с зеленым оттенка, которые выскочили из окопов и упали замертво, срезанные огнем «ДТ» из наших малых башен.