При дневном свете хозяйка приютившей меня избы выглядела где-то даже симпатичной, этакая полная кустодиевская женщина с обширными формами, в темной юбке почти до пола и светлой кофте с каким-то орнаментом. Темные волосы собраны в закрепленную на затылке косу, поверх юбки надет серый передник с несколькими жирными пятнами.
Взгляд у хозяйки был настороженный.
Но через минуту за ее спиной возникло курносое детское личико, вполне симпатичное. Пацан лет десяти или около того.
– Дядь, а ты танкист, да? – спросил пацан с явным интересом, явно намекая на эмблемы-танки с петлиц мой гимнастерки.
– Танкист-танкист, – ответил я, поднимаясь на ноги. «Из погорелого танка», – захотелось добавить сразу же. Или ответить в стиле старого фильма «Жаворонок» – ти, рус иван, есть плехой зольдат и без танк… Как говорится, что есть, то есть…
Голова почти не болела, и неприятных ощущений по части слуха тоже не было. При этом я услышал, что отдаленный гул канонады раздается словно со всех сторон (во влип в самый центр катаклизма!) а где-то, вроде бы не особо далеко, слышна еще и оружейная пальба.
– А где твой танк? – все-таки задал пацан вполне резонный вопрос.
– Сгорел, знамо дело, – ответил я, выходя из-за печки и оглядывая эту часть избы. Там было второе окно и стоящий между окнами длинный стол с керосиновой лампой, тремя поддвинутыми к нему табуретками и одним стулом.
Присмотревшись, икон в углах я не заметил (или они были где-нибудь во второй комнате?), зато над столом висели обычные для тех времен фото – несколько мелких, разнокалиберных фотоснимков, вставленных в одну большую, общую застекленную рамку. На некоторых фото можно было узнать хозяйку, причем на паре снимков она была совсем молодая. Еще там был какой-то мужик примерно хозяйкиного возраста с серьезным лицом. На одном снимке он был в старомодной фуражке с крупной звездой и красноармейской гимнастерке с какими-то буквами на петлицах (то есть действительную в РККА он, судя по этому фото, служил в середине 1920-х гг.), а еще на нескольких – в форменной тужурке с молотками и гаечными ключами на петлицах (железнодорожник?). Хозяин дома и муж, надо полагать. А еще, кроме пацана, на семейных групповых фото присутствовала и какая-то девчонка, явно постарше его.
– Максим, уйди, – меж тем шуганула не в меру любознательного сына женщина, и он послушно удалился в правую часть избы, закрыв за собой дверь. Кот (или все-таки кошка?) бесшумно метнулся за ним.
Я присел на табуретку у стола. Мои ватные штаны были в засохшей грязи по самые колени и даже выше. Про сапоги я уже и не говорю…
– Натоптал я вам тут, хозяйка, – сказал я, – уж извините за неудобства…
– Очухался? – спросила женщина, вместо ответа критически рассматривая меня.
– Да, спасибо. Скажите – я сейчас где? И что это вообще за место?
Хозяйка дома оказалась дамой вполне себе словоохотливой. За последующие минут пятнадцать я узнал, что зовут ее Евдокия Егоровна, а место, где я оказался, – это дом сторожа и по совместительству путевого обходчика и стрелочника. Рельсы, вдоль которых я шел вчера, – это узкоколейная железнодорожная ветка, один конец которой шел в глубь леса, в сторону болот, где находились какие-то вполне себе промышленные торфоразработки, а второй конец уходил на северо-восток, вдоль реки Нара к станции Наро-Фоминск. До торфоразработок отсюда было километров десять, а до Наро-Фоминска несколько дальше. Разумеется, по словам хозяйки, с сентября этого года торф там уже не добывали, поскольку из-за войны и приближения фронта все пошло наперекосяк и народ или ушел в армию, или эвакуировался, просто попрятался и разбежался. Ну а хозяйка, как легко догадаться, была женой этого самого сторожа, семейство которого проживало тут уже седьмой год…
Пока она все это рассказывала я понял, что слух ко мне точно вернулся в полном объеме. Такой вывод я сделал, поскольку постепенно начал выделять на слух из все еще слышной оружейной перестрелки даже отдельные «голоса». Было слышно, как время от времени частит очередями немецкий «MG-34», звук которого хорошо зафиксировался у меня в мозгах со вчерашнего дня, и вразнобой бьют одиночными, похоже, из винтовок. Вроде бы вперемешку из немецких и наших. Стало быть, фронт был где-то недалеко…
Меж тем жена железнодорожного сторожа продолжала свой рассказ, сообщив, что ее старшая дочь Таня сейчас учится в Раменском в каком-то техникуме (я не понял, в каком именно, поскольку разобрал в названии только окончание, вроде «ческий», так что этот техникум с равной долей успеха мог быть и «механическим», и, скажем, «гинекологическим»), а мужа как три дня назад, когда совсем близко подошел фронт, вызвали в район, так он оттуда до сих пор и не вернулся, и она уже беспокоится. Хозяйка утверждала, что последние дня два вокруг все время стреляют (иногда вроде бы даже очень близко) и гудят моторы. Ни немцы, ни наши к ним пока не заходили, но «бегавший посмотреть» к дороге хозяйкин сын вчера вроде бы видел там какие-то «нерусские» машины…
– А сколько я так пролежал, Евдокия Егоровна? – спросил я, посмотрев на стену, где тикали ходики. Их стрелки показывали без двадцати десять. Утра, надо полагать. Я посмотрел на свои наручные часы – там все было аналогично.
– Да со вчера, – честно ответила хозяйка.
– Где оружие?
– Да здесь. Вон твое ружье и мешки, – и хозяйка кивнула на дальний угол избы, где за потертым платяным шкафом действительно просматривались оба мои «сидора». Хозяйственная тетенька…Чувствую, что, если бы я тут у них окочурился, добро, которое я притащил с собой, точно не пропало бы…
– А где это стреляют? – поинтересовался я.
– Похоже, в Темных Грязях, – предположила Евдокия Егоровна. – Есть тут такая небольшая деревня, верстах в трех…
– Не понял, у вас что тут – еще и Темные Грязи есть? Интересно, почему вокруг одни сплошные грязи – Нижние, Верхние, Темные?
– Ну так у нас же тут Красно-Грязненский район, а раньше был просто Грязненский, поскольку кругом болота да торфоразработки…
– Вот блин… А где же тогда Верхние Грязи?
– Так это, почитай, верст десять отсюда, если через лес, а если кругом обходить или объезжать, то даже дальше…
Ну ни фига же себе, и дал я крюк этой ночью…
– А стреляют в этих Темных Грязях давно? – спросил я.
– Да с самого утра, как рассвело…
Идея, которая к этому моменту уже вполне созрела у меня в голове, была банальна и неоригинальна. Раз поблизости идет бой, то надо срочно выходить туда и приставать к какой ни есть части РККА, дабы организованно отходить дальше вместе с ней. Жалко, что у меня не было карты, но, как я понял, ночью я плутал в основном вдоль линии фронта и сейчас находился несколько юго-восточнее. Вероятность, что здесь кругом свои, была довольно высока. В общем, надо было собираться…
Я выглянул в окно и обомлел – там все было белым-бело. Похоже, ближе к утру подморозило и на землю выпал-таки довольно толстым слоем снег, который уже явно не хотел таять.
И я в своем зеленом ватнике и ватных штанах на этом снегу смотрелся как куча говна на светлом линолеуме…
– Хозяйка, ты вот чего. У тебя какая-нибудь старая простынь, наволочка или просто большой кусок относительно белой тряпки найдется?
– Зачем тебе?
– А для маскировки.
Хозяйка сделала удивленное движение бровями.
– Давай так, – пояснил я. – Ты мне дашь какую-нибудь белую тряпку, а я тебе взаимообразно вон тот мешок, там хлеб и консервы. Мне с двумя мешками таскаться все равно не с руки. Так как – договоримся?
Хозяйка не возражала и быстро нашла кусок какой-то не особо чистой серо-белой материи. Для простыни он был маловат, а для наволочки великоват – больше всего это походило на распоротый по швам мешок. Но выбирать не приходилось.
Я одолжил у хозяйки большие портняжные ножницы, проделал в середине сложенной ровно вдвое тряпки овальную прорезь для головы (получилось прямо-таки в стиле «Рэмбо. Первая кровь»), получив таким образом что-то вроде балахона. Снял с себя ремень с кобурой, встал, надел на ватник «маскировку», затянул поверх нее ремень, расправил. Не шедевр, конечно, но, по крайней мере, теперь моя верхняя часть точно будет менее заметной для супостатов.
Я передал хозяйке обещанный мешок с харчами, потом достал из угла свой вещмешок и винтовку. Осмотрел оружие, попроверял-пощелкал затвором вхолостую – вроде все работало. Достал два дополнительных магазина и проверил их – вроде к данной «СВТ» они вполне подходили, впрочем, так же, как и ее штатный магазин. Интересно, учитывая, что в наше время много писали о категорической невзаимозаменяемости деталей в тогдашнем оружии. Хотя бумага, она обычно все терпит…
Высыпав из мешка и карманов пару горстей патронов, я зарядил все три магазина, потом вставил один из них (тот, который был «родным») в винтовку.
Пока я возился с заряжанием рядом, словно из ниоткуда, опять возник хозяйский сын.
– Дядь, дай патрончик, а, – попросил он.
Понимая, что для меня один заряд ничего не значит, я дал ему один патрон от винтовки и три нагановских из числа тех, которые я накануне заменил в барабане своего револьвера, подозревая, что они могли отсыреть. Пацан был более чем доволен, а хозяйка при этом посмотрела на меня более чем укоризненно. Подожди, если фронт постоит-таки в этих местах, он еще и не такого насобирает, вплоть до противотанковых мин…
– Максим, ты где именно немецкие машины видел? – спросил я пацана.
Из его ответа я узнал, что, если свернуть с узкоколейки направо и пройти через лес, можно выйти на дорогу. Та дорога, которая поворачивала направо, вела в Темные Грязи, а второй поворот, который, по его словам, был «чуть дальше и налево», вел в сторону деревни Дурятино. Но до последней, по его словам, было километров шесть, вдвое дальше, чем до Темных Грязей.
Понять без карты все эти географические нюансы, разумеется, было невозможно, но выхода все равно не было, и приходилось воспринимать все эти «ценные указания» исключительно на слух.