о взять кого-нибудь из наших живьем и получить за это Айрон Кройц или какую-нибудь другую железку, положенную в вермахте за взятие «языка». И, надо признать, основания рассчитывать на орден или медаль у него сейчас явно были – ни одного немецкого трупа вокруг видно не было (то есть стрелки в сарае сидели явно не ворошиловские), а вот в поле, шагах в ста от сарая, на снегу смутно просматривалось чье-то тело в ватнике советского образца. Явно один из наших пытался убежать обратно в лесок, но, увы, не добежал…
Судя по тому, что перестрелка шла давно (у ног немцев были приличные россыпи стреляных гильз), а осаждающих было немного, немцы никуда не спешили и подкрепления явно не вызывали. Похоже, их юный командир-карьерист действительно надеялся справиться собственными силами. И наверное, справился бы, если бы не вмешалась злая судьба в моем лице.
А раз так – стоило делом доказать арийцам, насколько жестоко они сегодня ошиблись.
Я еще раз проверил винтовку и, затаив дыхание, начал целиться. При этом поймал себя на мысли, что раньше вот так, глядя прямо в глаза противнику через оптику с хорошим увеличением, мне никого не приходилось убивать. Собственно, если честно, мне вообще не приходилось никого убивать. То есть, конечно, были в моей жизни уже упомянутая Чечня, а потом еще и бывшая Югославия да Донбасс. В последних двух случаях мне как журналисту приходилось таскать «Заставу» или «АКМС» только из-за того, что на войне ни у кого слуг нет, а раз уж ты «независимый журналист» с непонятной аккредитацией (то есть, если с тобой что-то случится, никакой серьезный федеральный телеканал или солидное издание не поднимет вой по твоему поводу) и лазаешь по передовой одной из воюющих сторон, то будь добр в случае чего защищать себя сам. И вся стрельба там была какая-то суматошная, на бегу – по тебе начинают палить из-за кустов или какого-то укрытия, а ты стреляешь в ответ и стремишься срочно уйти с линии вражеского огня и укрыться. То есть стреляешь, толком не видя противника, и стреляешь, как правило, не ты один, да и до противника обычно было довольно далеко. И попал ли я при этом хоть в кого-нибудь хоть раз – не могу сказать. Короче, все примерно, как у героя прозы Константина Симонова майора Лопатина…
Так что сегодня мне предстояло обрести ценный опыт определенного рода. Из тех, которых никому не пожелаешь….
В оптику я четко видел почти всех немцев и тех двоих, что были у машины, и шестерых у сарая. И я, словно стоя перед мишенями в тире, не мог определить, с кого мне начинать. А кроме того, было очень желательно, чтобы немцы сами продолжили стрельбу – в этом случае они бы далеко не сразу услышали мои выстрелы и не поняли, что к чему. Но пока они держали паузу. Ага, вот почему…
– Рус сдавайс! – неожиданно заорал немецкий офицерик тонким, слегка простуженным, но донельзя азартным голосом. Получалось, что я угадал здешние расклады, в общем, верно. А раз так – не исключено, что эти слова будут последними в жизни этого гитлеровского лейтенантика.
В сарае на это промолчали. Сдаваться явно не хотели и, похоже, тоже держали паузу.
Подумав, я прицелился в тех, что стояли у машины и разговаривали. Один немец сидел за баранкой, а второй стоял рядом с ним.
В этот момент наконец пустил гулкую очередь по сараю немецкий пулеметчик. Я выдохнул и дважды нажал на спуск. Стоящему у машины я попал в спину слева, выше поясницы, а водиле моя пуля угодила в лицо сбоку, аж брызнуло. Я отметил, что тяжелую и длинную «СВТ» при стрельбе не мотает так, как «калаш» или любую другую винтовку из нашего времени и точность боя у нее просто замечательная, хотя все нюансы того, как и под кого эта винтовка пристреливалась, я не просек, поскольку пули уходили чуть ниже линии прицеливания. Но самое главное – за всеобщей стрельбой два лишних выстрела у немцев беспокойства не вызвали. Тем более что из сарая им в ответ тоже пальнули пару раз. На мое счастье.
А вот дальше мешкать было нельзя. Я чуть подкрутил наводку, поправив прицел.
Потом переместил ствол на основную группу арийских сверчеловеков. Дождался, когда немцы несколько раз пальнули в сторону сарая одиночными. И в этот момент начал действовать.
Выстрел – и залегший у поленницы дров офицерик, получивший пулю в грудь, грузно сполз набок, потеряв фуражку и уткнувшись удивленным лицом в снег и придавив собой свой «МР-38/40». Следующий мой выстрел был в пулеметчика – целился я в спину, но попал, похоже, в шею, поскольку «клиент» дернулся в самый неподходящий момент. Пулеметчик дрыгнул правой ногой, ткнулся лбом в прицел и замер.
После этого выстрела оставшиеся четверо врагов заподозрили неладное. Завертели головами, силясь понять, что происходит. Один, в каске и серой куртке, привстал, явно собираясь перебежать к убитому командиру, но получил пулю в грудь и рухнул навзничь, выронив свой маузеровский карабин. Трое еще живых явно потеряли самообладание и начали суматошно палить из винтовок во все стороны. Меня они, разумеется, не видели и лупили в белый свет, как в копейку, явно стараясь напугать.
Я выстрелил в одного из них, который выскочил из-за угла избы, но не попал, поскольку он без малейшей реакции метнулся в сторону. Чертыхнувшись, я стрельнул в него еще раз и попал – немец рухнул на бок, при этом пола его шинели задралась, обнажив голенище испачканного грязью сапога.
Оставшиеся двое немцев запаниковали еще больше. Один присел на колено, досылая патроны в обойму своего «маузера» – в этот момент у него тряслись руки и смотрел он вовсе не на меня. Второй немец резво вскочил на ноги и метнулся по деревенской улице к машине.
Сначала я два раза выстрелил в того, что перезаряжал винтовку. Попал – он что-то закричал и упал лицом вниз.
В этот момент я вовремя вспомнил про расход патронов и торопливо вставил в «светку» новый магазин. Последний еще уцелевший немец со всех ног бежал к машине, держа винтовку, про основную функцию которой он явно забыл, как палку. На бегу с него слетела каска, и было видно, что он молодой и темноволосый. Я прицелился и выстрелил, попав ему куда-то в бок, над поясным ремнем, – было видно, как наружу выбило облачко красноватых брызг. Но немец не упал, продолжая бежать, хотя уже явно должен был видеть, что те двое, что оставались у машины, убиты. А раз так – на что он надеялся? Что ему дадут уехать или воспользоваться рацией?
Я поправил приклад и от души влепил в его серую фигуру еще два раза – на сей раз в его обтянутую шинельным сукном спину. Если бы он не упал после этого, я бы очень сильно удивился – все-таки винтовочная пуля-штука очень мощная. Но нет – немец выпустил из рук винтовку и, пролетев по инерции метра три, наконец рухнул, уткнувшись головой в грязный снег у задних колес машины.
Кажется, все.
Я опустил винтовку и перевел дух. Потом достал из кармана патроны и начал вставлять их в опустошенный первым магазин «СВТ». Перезарядил, заменил наполовину расстрелянный магазин винтовки на полный. Делал все абсолютно механически, словно автомат. Адреналин колотил в виски, руки тряслись, холодные, склизкие патроны норовили выскользнуть из пальцев.
Спрашивается: ну и кто я теперь? Убийца-душегуб или же «санитар леса», который сделал все правильно, слегка сократив поголовье немецко-фашистских захватчиков?
Кстати, в этой связи возникает вопрос: а как можно оценивать все произошедшее с точки зрения «прошлоходца», отбросив все средневеково-рыцарские установки типа «делай что должно, и будь что будет»? Ведь, если поразмыслить, эти немцы, судя по всему, должны были умереть не сегодня, не здесь и не сейчас, а может, и вообще не суждено было погибнуть на этой войне? И что должны были совершить потом они или их потомки – не знает никто, это вообще полный темный лес.
Вдруг кто-то из них позже попал в наш плен, а потом мог стать каким-нибудь прогрессивным писателем или общественным деятелем, может, даже «отцом-основателем» ГДР или новой германской социал-демократии? Или кто-нибудь из их детей или внуков мог изобрести что-нибудь этакое, сугубо гениальное (здесь, по моим представлениям, разброс мог быть вообще шире некуда – от вакцины против, скажем, Эболы до новых способов возгонки солода или каких-нибудь полимеров)?
И такая догадка означала только одно – за считаные часы своего пребывания здесь я уже успел что-то изменить в истории как прошлого, так и будущего. Кое-что по мелочи стер, а что-то дописал. Собственного дедушку я, положим, не укокошил, но тем не менее…
И в этот момент меня неожиданно торкнуло. Так, стоп. Сегодня я убил восемь немцев, а вот вчера, во время героической танковой атаки, в экипаже моего «Т-35» сколько человек было? Правильно – со мной девять, а если без меня – восемь. Опа… Получается, и там восемь, и здесь восемь. Ничья по очкам? Вот это, блин, здорово.
Если предположить, что мое попадание сюда действительно было кому-то нужно и мои действия здесь кем-то контролируются, выходит, что эти непонятно кто как минимум пытаются соблюдать некий «баланс» по части убыли фигур на местной «шахматной доске»? Если при моем участии убыло восемь белых фигур, то вскорости при моем же участии должно убыть и столько же черных? Интересный расклад выходит, хотя от подобных предположений мозги могут окончательно распухнуть или закипеть.
Кстати, а куда тогда отнести других немцев, погибших накануне в деревне, когда туда въехал, стреляя во все стороны, наш «Т-35»? Ведь их там точно было много, больше восьми человек… Может, их количество тоже было примерно равным потерям нашей атакующей пехоты и танкистов, или коллективное смертоубийство в более крупном масштабе здесь не считается и в зачет идут только мои «личные достижения»? Нет, лучше действительно не думать про это ничего лишнего, а то точно крыша поедет…
В общем, стоило сделать себе некую «зарубку на память» и далее постараться отслеживать, будет ли соблюдаться в отношении меня этот странный «баланс» по части убиенных с обеих сторон. И если будет – значит, все это точно неспроста. Но пока надо было действовать, и быстро. А то, как совершенно справедливо говорилось в известной книге Ярослава Гашека, «на войне ситуация меняется с каждой минутой».