А затем в ГАБТУ что-то передумали, и мы опять оказались на фронте. Из жары прямо в расейскую зиму, да не куда-нибудь, а под Сталинградом.
Сначала на прибывших из Ирана канадских «Валентайнах» была сформирована свежая 302-я танковая бригада, которая предназначалась для 2-й гвардейской армии. А когда эта бригада начала отбывать на фронт, мы получили приказ отправляться вместе с ней.
Собственно, с нашей отправкой на фронт все было просто – нашему начальству вдруг понадобились свежие данные о том, как поведут себя пехотные танки типа «Валентайн» (у нас тогда их еще обзывали «Валентинами») в условиях снежной русской зимы. Похоже, дядюшке Джо хотелось озадачить рекламациями забугорных производителей – англичан с канадцами. Плюс к этому, по-видимому, была нужна и информация по боевому применению танков этого типа. А наш Никитин почему-то считался как раз специалистом по фронтовым испытаниям.
В общем, бригада уехала на Сталинградский фронт, и мы отправились с ее последним эшелоном.
Потом была некоторая заминка, поскольку нам пришлось получать на месте автотранспорт, а именно – джип марки «Бантам BRC» для командира и грузовой «Студер» US-6 для остального личного состава.
Из-за этого мы окончательно отстали от тылов 302-й танковой бригады и тщетно догоняли эту часть на марше. И все равно к моменту нашего прибытия к месту ее последней остановки бригада уже успела выдвинуться к передовой. А нам осталось только заночевать в надежде догнать ее на следующий день.
В перерезанной там и сям оврагами и руслами небольших речек заснеженной степи мы наткнулись на полуразоренный хутор Еблышкино, где сохранилось несколько целых хат и сараев. По сравнению с начисто сожженной соседней станицей Кумажапская это был почти курорт. Правда, кроме нас, ночевать на хутор набилось еще как минимум несколько десятков проезжающих из разных частей при изрядном количестве машин и телег.
Накануне в здешней округе шли серьезные бои – в степи довольно густо стояли горелые танки (наши «Т-60», «Т-70» и «Т-34» вперемешку с немецкими «тройками» и «четверками»), автомашины и разбитые орудия. Попадались и обломки самолетов и планеров – «воздушный мост» к Паулюсу еще действовал, и в небе над нашими головами случались неслабые, но малопонятные с земли драки. Кое-где из-под снега торчали неубранные трупы интернационального происхождения, включая экзотических итальянцев, румын и венгров, непонятно за каким явившихся сюда на свою погибель вслед за гитлеровцами.
У горизонта непрерывно бахала, гудела, звенела и тарахтела недалекая канонада – Гот со своей армейской группой продолжал небезуспешные попытки прорваться к Паулюсу в Сталинград и деблокировать 6-ю армию, которая уже доедала последних румынских лошадок, кавалерийских и обозных.
Кстати, географических названий типа Еблышкино и Кумажапская вы в нашем времени уже ни от кого не услышите. По одной очень простой причине.
Да, суровой зимой 1942/43-го года здесь вовсю убивали друг друга русские и немцы, а на этих равнинах сходились во встречных боях танковые части Красной Армии и вермахта, и это было частью всемирно знаменитой и воспетой впоследствии в книгах и фильмах «Великой битве на Волге».
Но спустя всего каких-то пять лет, в 1948-м, здесь уже начали строить Волго-Донский канал, а еще через пять лет, в 1953 году, большая часть данной местности стала дном Цимлянского водохранилища. Именно поэтому про эти населенные пункты с той поры никто и не помнит. А их упоминание в военно-исторической литературе порой вызывает лишь недоумение, поскольку на современных географических картах их больше нет.
Вообще, в наши будущие времена я в здешней округе не бывал, разве что проездом. Но в 1942-м эта местность явно мало напоминала то, что я мог увидеть тут в 2000-е.
То есть, конечно, Сталинград (в наше время Волгоград) в виде некой «отправной точки» и идущая к нему с юго-запада ветка железной дороги были и тогда.
Но во время войны Волга все-таки была относительно узкая, а упомянутого водохранилища не было и в помине, как не было, к примеру, и города Волгодонска.
Вместо города Цимлянска тогда была всего-навсего станица Цимлянская, а вместо райцентра Котельниково – поселок Котельниковский с железнодорожной станцией.
В общем, получалось, что мы сидели практически на дне будущего рукотворного моря, и я не знал, смеяться мне или плакать.
Хотя смеяться мне в ту ночь не хотелось, а хотелось спать. Собственно, я помаленьку дремал, сидя в накинутом на плечи полушубке на колченогой табуретке у дощатого стола, на котором стояла расчехленная рация (в этот раз Никитин все-таки добился, чтобы нас обеспечили не только транспортом, но и связью) и лежал автомат «ППШ». В ту ночь именно мне выпало дежурить, а все «дежурство» состояло в том, чтобы раз в два часа включать рацию и слушать «нашу» волну на предмет возможного получения каких-нибудь новых приказов и ценных указаний.
Дремалось в набитой сильно портящими воздух (а чего можно ожидать от людей, которые накануне плотно наелись приправленного салом или комбижиром гороха или перловки с черным хлебом?) вояк откровенно плохо. Настойчиво лезли в башку всякие печальные мысли на все те же темы. Ведь я пробыл здесь уже год – Подмосковье, потом Керчь, Волховский фронт, дальше Иран, а вот теперь еще и Сталинград. Но, зачем я здесь торчал, было по-прежнему неизвестно, поскольку за прошедший год в этом вопросе решительно ничего не прояснилось, а ничего мало-мальски судьбоносного я тоже не делал. Господи, хоть бы объявились наконец эти фиговы «заказчики», объяснили мне, кого надо убить или что надо взорвать, – и, как говорится, скатертью дорога. Причем подсознательно я почему-то понимал, что вполне смогу вернуться назад по собственной воле чуть ли не в любой момент. Но вот главный вопрос был как раз именно в том, как это надо делать. Хотя я вполне понимал, что тут дело, похоже, во мне самом, а не в какой-то там технике.
Ночь за узкими окнами уцелевшей хаты (судя по сохранившимся вокруг дома указателям, у немцев здесь был пост полевой жандармерии) была темная, а канонада слышалась как-то особенно отчетливо. Печь в хате была хорошо протоплена, но нельзя сказать, что было жарко. Поэтому набившиеся сюда на ночлег человек двадцать (считая личный состав нашей группы) спали вповалку где попало, не раздеваясь, и из-за этого по темной хате практически невозможно было ходить, не наступив ненароком на кого-нибудь из спящих.
Хозяйка хаты – древняя морщинистая старуха одетая во все черно-серое, лежала на топчане в углу под иконой, но, по-моему, не спала. Вообще, судя по тому, что эта бабка почти не разговаривала и как-то странно смотрела на военных людей с оружием, складывалось впечатление, что от всех предшествующих катаклизмов последних шести месяцев, связанных с прохождением фронта туда-сюда, она слегка повредилась в уме. Во всяком случае, ей, похоже, было уже все равно, кто именно ночует у нее в хате – немцы или русские.
Из состояния дремоты меня вывел приближающийся шум автомобильного мотора, по единственной хуторской улице, где вдоль уцелевших плетней стояли грузовики и подводы, что-то ехало. Я чисто машинально глянул на часы – половина шестого. Практически утро, а на улице было все также непроницаемо темно. Что сделаешь, если на дворе кalte russische winter, как говорят наши здешние противники…
– Где здесь капитан Никитин?! – заорал кто-то на улице, силясь перекричать шум мотора и обращаясь к мерзшему на улице часовому, который охранял несколько машин с боеприпасами.
– Там! – заорал часовой в ответ, видимо, показав в сторону нашей хаты.
Я натянул полушубок, затянулся ремнем с кобурой и запасным автоматным диском в чехле, закинул за плечо тяжелый «ППШ», надел ушанку и, взяв импортный фонарик, двинул на улицу. По дороге все-таки наступил кому-то на руку и услышал много нового и интересного по поводу как меня самого, так и моих близких и дальних родственников. Произнесено все это было злобным шепотом.
Миновав сени, я вышел на мороз.
По улице навстречу мне довольно быстро ехало что-то мелкое, с одной фарой.
При ближайшем приближении это оказался окрашенный белилами броневичок «БА-64», живо напомнивший своим граненым корпусом нечто склеенное из бумаги. Этакий многоугольник, вроде тех, что лежали в шкафу в кабинете математики в нашей средней школе № 86, которая когда-то была прославлена в Краснобельске углубленным изучением иностранных языков и братской, местами переходящей в любовь дружбой с ГДР. В 1990-е не стало ни того ни другого – сначала ГДР упразднили посредством объединения с ФРГ, а потом и иностранные языки очень быстро разучились преподавать…
Из лишенной крыши башни броневика торчал тонкий ствол «ДТ» и торс мужика в полушубке и танковом шлеме.
– Кого там несет? – вопросил я, когда фара броневика в достаточной степени осветила меня.
«БА-64» притормозил, и из башни на снег сиганул обладатель танкошлема и полушубка, оказавшийся довольно длинным. По крайней мере, он был выше меня на целую голову.
– Старший лейтенант Осыка! – представился приехавший. – Разведка 4-го механизированного корпуса!
– Старший сержант Потеряхин, специальная группа Главного автобронетанкового управления! – ответил я.
– Вот вас-то мне и надо, – ответил старлей с интонацией охотника из известной в нашем времени мультипликационной оперы про «пиф-паф-ой-ой-ой» и уточнил:
– Капитан Никитин здесь?
– Так точно.
– Где он?
– В хате. Спят.
– Сержант, давай его сюда, только быстро! Время дорого!
Я понял, что, похоже, случилось что-то нехорошее, и рванул на полусогнутых будить капитана.
Никитин спал, как все, не раздеваясь, и уже через несколько минут был на улице.
Из нескольких дальнейших реплик, произнесенных им и старшим лейтенантом Осыкой, я понял следующее. Первое – в штабе мехкорпуса откуда-то знали, что за 302-й танковой бригадой увязался некий «проверяющий из центра». Подозреваю, что о нахождении нашей группы во главе с Никитиным именно здесь и именно сейчас командованию корпуса доложило именно командование 302-й бригады. Второе – в штабе мехкорпуса знали, что у нас есть вполне работоспособная рация. Третье – действительно случился не