Прибыв на поле боя, Никитин сначала удивился, а потом явно начал испытывать профессиональный зуд, поскольку немедленно развил бурную деятельность, выставив часовых у всех четырех экспериментальных немецких танков, подбитых нами.
Потом, забрав пленного и Зырина, мы приехали обратно. Въезжая в хутор, увидели, как с востока в него входит довольно длинная колонна техники.
Впереди ехал давешний «БА-64», из башни которого с видом победителя таращился уже знакомый нам старший лейтенант Осыка, а за ним шли наши танки – двенадцать «Т-34» разного образца и года выпуска и пяток «Т-70». Увидев нас, колонна остановилась.
И здесь я понял, что нет, ни фига наше местное высокое начальство сегодня не рисковало. Даже если бы нам не подвернулся серьезный «рояль в кустах» в виде батареи «катюш» и немцы все-таки намотали бы нас очень тонким слоем на траки своих танков, далеко они бы все равно не прошли – сначала по ним бы долбанули штурмовики, а потом они бы напоролись на эти самые танки. С непредсказуемым для них результатом.
– Чего запоздал, старший лейтенант? – поинтересовался Никитин у Осыки. Чувствовалось, что еще до начала сегодняшней заварушки этот старлей что-то пообещал нашему капитану, но, судя по выражению лица последнего, это обещание пошло не сдержал.
– А вот, – только и сказал Осыка, неопределенно пожав плечами.
Из широкого башенного люка головного «Т-34», на борту покрашенной белилами башни которого красовалась размашистая надпись «Красный латышский стрелок» и красный номер «98», на снег спрыгнул невысокий командир в танкошлеме и полушубке.
– Подполковник Сапунов, – представился он и тут же поинтересовался тем, что здесь произошло.
Никитин доложил результат боя, который был примерно таким – уничтожено десять вражеских танков и один бронетранспортер, подсчитать людские потери противника пока нет возможности, но при этом один гитлеровский офицер все-таки был захвачен в плен живьем. Сам пленный немец в момент этого разговора сидел в «Бантике» под прицелом бдительного сержанта Зырина и с предельно тупым выражением лица, не мигая, смотрел на шляющихся вокруг него русских – похоже, контузило его все-таки довольно сильно…
– Расход реактивных снарядов – восемьдесят «РС-132», – продолжал Никитин. – Наши потери – одна «БМ-13», пять грузовых машин, две из которых были нагружены топливом и четыре подводы (убито семь лошадей).
Людские потери были такие – в батарее гвардейских минометов Бункевича шесть убитых плюс наш Глухоманюк, и в хуторе при танковом обстреле погибло еще четырнадцать человек из различных частей. Итого двадцать один погибший плюс двенадцать раненых. Результат был вроде бы вполне в нашу пользу.
Уже потом, в своих будущих временах, я интереса ради посмотрел в архивах документы по поводу этого боя и выяснил любопытную вещь. Похоже, тогда наградили всех причастных к этому бою, без исключений. Правда, отследить награждения всех шоферов и обозников я физически не смог, поскольку не знал ни их частей, ни фамилий.
Но интересно, что вообще не участвовавший в отражении немецких танков и выполнявший при сей баталии всего лишь функции «перераста» старший лейтенант Осыка Константин Осипович все-таки удостоился ордена Красной Звезды. Как мне удалось установить, капитан Осыка погиб в 1944-м под Черкассами. А вот батарею Бункевича наградили орденами и медалями поголовно (всех погибших наградили посмертно). При этом я не смог выяснить, представляли ли самого комбата к Герою, но представление на награждение его орденом Ленина, подписанное лично командующим Сталинградским фронтом генерал-полковником А. И. Еременко, я в архиве нашел. И в феврале 1943-го он этот орден получил. Кстати, Бункевич Сергей Тимофеевич закончил войну в Австрии, в районе Штоккерау, будучи по состоянию на 15 мая 1945 г. майором и командиром 234-го дивизиона гвардейских минометов. Дальнейшую его послевоенную судьбу я отслеживать не стал – сложно это, да и незачем.
В общем, дослушав доклад и похвалив Никитина, Осыка и Сапунов со своими танкистами завели моторы и ушли из хутора, как тогда говорили, «вперед на запад». За ними чуть позже отбыли в том же направлении и «катюшники», а мы, доложив по радио в ГАБТУ о своих подвигах и находках, перевязали пленного немца и на какое-то время застряли в хуторе. Погибших в этом бою похоронили в братской могиле, но нашего Глухоманюка мы поместили отдельно. Правда, как я уже говорил, через пять лет обе эти могилы все равно оказались где-то на дне Цимлянского водохранилища, о чем хоронившие убитых знать не могли…
Вечером мы, как положено, помянули погибших, с большим трудом удержавшись на той грани, которая переводит русские поминки просто в пьянку, с алкоголическими слезами, истерикой и разрыванием тельняшек на волосатой груди, а на следующее утро прямо в степи рядом с хутором сел простуженно тарахтевший «У-2», на котором прилетел срочно прибывший из Москвы Заманухин.
Осмотрев подбитые германские танки, он, по-моему (конечно, я наблюдал со стороны и не могу это утверждать на сто процентов), испытал нечто, прямо-таки близкое к оргазму, и немедленно вызвал к нам дополнительную бригаду из автобронетанкового управления. Пленного немецкого капитана Заманухин допрашивать на месте не стал, а предпочел отправить в Москву, но что с ним потом случилось и была ли от него хоть какая-то польза, мне установить так и не удалось. Копаясь в архивах будущих времен, я нашел в них упоминание аж о трех гауптманах Гансах Дохтах, которые сидели у нас в плену по состоянию на лето 1945 года. Но поскольку я не знал даже точный год рождения этого фрица, дальнейшие поиски были бессмысленны и даже мои предположения насчет его возможного австрийского происхождения здесь никакой роли не играли. Вообще после Сталинградской битвы немецких пленных стало так много, что разбираться спустя семь десятилетий в их списках и судьбах было себе дороже.
Никитин за этот эпизод досрочно стал майором и получил еще один орден, а остальная наша группа – медали «За отвагу» (в моем случае это была уже вторая такая медаль), в том числе Глухоманюк посмертно.
Позже, в начале мая 1943-го, уже на Северо-Западном фронте, где мы испытывали «Т-34» с катковым минным тралом, туда неожиданно заехал тот самый знакомый нам всем по Керчи фотокорреспондент Витя Перескоков и по такому случаю снял нас своей «лейкой». Наши командиры тогда как раз впервые нацепили недавно введенные погоны и еще не вполне привыкли именовать друг друга «товарищи офицеры».
Никитин потом почти торжественно вручил мне эту карточку. В подписи на обороте он почему-то рекомендовал мне не забывать эпизод с хутором Еблышкино, который, видимо, глубоко запал ему в душу.
Да я и не забыл, поскольку потом таскал этот снимок с собой по всем фронтам. На нем засняты Никитин, Татьяна, старлей Капканов, сержант Зырин и я. Кстати, для Гришки Зырина это было последнее в его жизни фото, поскольку его убило осколком во время случайного авианалета, как раз в конце той командировки.
Фронтовая тетрадь старшины ПотеряхинаЗапись 5. Два майора, или ловля «Тигра» на живца
15 сентября 1943 года. Приднепровские леса и болота где-то между Жлобином и Гомелем. Брянский фронт. СССР.
Ты мне тут сказки не рассказывай!
На опушке желтого осеннего леса стояло штук шесть выгоревших докрасна «Т-34». Судя по тому, что в танках было всего по одной-две пробоины (но зато основательных), побили их, скорее всего, из засады и из калибра не менее 88-мм. За последние полгода мы уже вполне сумели понять, что бронебойные и подкалиберные снаряды немецких 75-мм танковых и противотанковых пушек оставляют в железе куда более аккуратные отверстия.
У нас в этом плане был обширный опыт, поскольку все лето наша группа не вылезала с мест танковых боев под Понырями, Обоянью и Прохоровкой, обеспечивая осмотр и протоколирование наиболее характерных повреждений отечественной и вражеской бронетанковой техники. Занималось этим как ГАБТУ, так и представители КБ и танковых заводов.
Зрелище было то еще. Лично я видел, как генералы и прочие большие армейские чины собирали возле какого-нибудь особо дырявого «Т-34» конструкторов и производственников и, указуя на дырки, вопрошали – доколе? А танкостроители, выражение лиц которых было такое, словно они только что наелись говна, в ответ мямлили, что, мол, да, видим, что немецкие танки пробивают нашу броню с запредельных дистанций, да, это непорядок, да, постараемся это исправить. Вот только на вопрос «когда именно?» производственники откровенно мялись и пожимали плечами. Я-то знал, что в данном случае «ответка» займет почти год…
На высокой жухлой траве, чуть в стороне от сгоревших танков, стоял на коленках с видом тихо помешанного какой-то странный тип в стоптанных кирзовых сапогах и синевато-сером комбезе танкиста (рядом на траве лежал его танкошлем), который что-то нашептывал одними губами. Молился, что ли, комик?
При ближайшем рассмотрении у типа обнаружилось очень характерное лицо – темно-розовое, гладкое, без морщин и складок, с невыразительными губами, без бровей и ресниц и с минимумом растительности на черепе, будто эту физиономию вылепили из пластилина, тщательно выравнивая при лепке пальцами или шпателем, а потом она еще и подплавилась от тепла.
Такие лица обычно бывают у сильно обгоревших людей. Со мной в институте учился один такой, Ринат Уразов, завуч из сельской школы (интересно, где теперь та школа и тот завуч?), афганский ветеран, чей БТР под занавес той войны, где-то на Саланге, наехал на противотанковую мину или фугас. И у него было именно вот такое, страшноватое лицо, на которое свежему человеку было просто невозможно долго смотреть, а еще у него одна нога была заметно короче другой и вместо кисти правой руки была черная перчатка-протез (последствия того же подрыва). Хотя у шепчущего непонятные мантры типа руки и ноги были вполне себе на месте.