х штабов, могущих иметь хоть какое-то отношение к явлениям этого, не тонувшего, словно хорошее говно, немецкого танка.
Одновременно командование 63-й армии начало реализацию плана по дезинформации противника, но, покуда не было никаких указаний на место следующей акции немцев, все сводилось к самым общим действиям. В течение двух суток по окрестным дорогам несколько раз гоняли колонны танков, самоходок и грузовых машин в надежде на то, что немцы этим заинтересуются. При этом появлявшимся в небе гитлеровским разведчикам «FW-189» старались не мешать.
Для наблюдения за болотами Федотов привлек фронтовых разведчиков, снайперов и местных «знатоков-болотоходцев» в основном из числа бывших партизан.
И к вечеру второго дня нам, во Мраково, доложили по телефону с одного из передовых постов, что на участке, километрах в пяти севернее нас, на болотах, похоже, наконец видят те самые «зеленые огни». Это был участок, где накануне утром как раз демонстративно продефилировала одна из привлекавших к себе внимание танковых колонн.
– Так, – сказал Никитин, вызвав меня к себе. – Давай, сержант. Возьми машину, съезди туда и разберись. Потом доложишь, как и что.
Почему-то это произошло во вполне обычный для войны момент, когда все остальные члены нашей спецгруппы вдруг оказались чем-то заняты. Непонятно чем (я даже готов был допустить, что кто-то из них в этот момент просто старался не попадаться на глаза начальству, а сам просто играл в домино или картишки с саперами или связистами), но тем не менее заняты. Так что на место пришлось ехать мне, хотя для придания этой поездке некоего статуса и авторитета, наверное, стоило бы все-таки послать офицера. Но приказы, как известно, не обсуждают, и начальству всегда виднее…
Я натянул поверх ватника (днем-то было тепло, но ночи уже были довольно холодноватые) покрытый амебообразными пятнами маскхалат, взял в дополнение к своим пистолетам автомат «ППШ», повесил на поясной ремень запасной диск в чехле, а на шею бинокль и уехал с Сигизмундычем на «Додже».
Подъехать близко к месту, куда меня вызывали, разумеется, не удалось. И из-за соображений маскировки, и из-за того, что в этих лесах даже вполне себе вездеходный «Додж» был способен проехать далеко не везде. В конце концов, это же были те самые впоследствии многократно воспетые разными поэтами и композиторами «суровые брянские леса».
В общем, на машине мы добрались только до расположения штаба стрелкового батальона, который стоял вдоль кромки болот. Основные его силы сидели в двух полуразрушенных деревеньках, сплошного переднего края не было, и окопов пехота отрывать не торопилась (поскольку были ясные указания на счет скорого и неизбежного дальнейшего наступления). Именно поэтому у болота торчали только «секреты» в виде наблюдателей и нескольких, размещенных там «на всякий случай» (вероятность того, что немцы начнут контратаковать через топь, была крайне мала) пулеметных расчетов.
Разумеется, Сигизмундыч остался у машины (в подобных ситуациях, как я уже успел заметить, очень хорошо быть шофером, отвечающим только за вверенную матчасть и больше ни за что), а меня уже ждали два крепких парняги в таких же, как и на мне, маскхалатах с автоматами на груди и ножами на поясе – подчиненные майора Федотова.
Вместе с ними я пошел по густому лесу к очень условному переднему краю (условным он был постольку, поскольку немецкие позиции были за болотом, километрах в трех-четырех). Как они ориентировались в осеннем лесу, да еще и в сумерках, для меня вообще было загадкой.
Сначала с километр мы шли в полный рост, потом передвигались перебежками, потом, уже в сумерках, ползли по покрытой сухими листьями, пахнущей грибами земле.
Наконец доползли до окопа (по-моему, это была слегка углубленная воронка от не особо крупного снаряда или авиабомбы), где сидел дежурный расчет с пулеметом «ДП», к которому от деревни был протянут телефонный провод для связи со штабом батальона. В окопе скучали рядовой боец и ефрейтор в касках и накинутых на плечи шинелях. Болото из этой огневой точки просматривалось плохо, и никаких огоньков и прочих «спецэффектов» оттуда видно не было. Меня удивило, что ни наши, ни немцы не пускали осветительных ракет. Пулеметчики честно признались, что у них самих никаких осветительных ракет нет (красную сигнальную ракету им предписывалось выпалить лишь в случае немецкой атаки с сопутствующим обрывом телефонной связи), а на вопрос, почему не освещают болото немцы, они ответить затруднились. Дальше разговаривать с ними было бессмысленно, при том что, как оказалось, нас вызывали не совсем сюда.
Пришлось ползти еще метров сто пятьдесят по жухлой траве и кустам к другому, вовсе уж «передовому секрету» на самом краю болот. Пока ползли, совсем стемнело и в дырах среди облаков над лесом появились яркие осенние созвездия.
– Тихо, – сказали шепотом откуда-то из темноты, буквально метрах в трех от нас. – Вы чего шумите, как слоны?
– Кто там? – задал я глупый вопрос, перехватывая «ППШ» в положение для стрельбы.
– А вы кто? – последовал не менее глупый контрвопрос.
Сопровождавшие меня разведчики даже хрюкнули со смеху. Я показал им кулак.
– Тьфу ты, – вспомнил я пароль, который мне накануне сообщили в штабе батальона:
– «Береза».
– Так бы сразу и сказали. «Ольха». Ползите сюда.
Отзыв был правильный.
В умело замаскированном травой и ветками окопчике сидели невысокий снайпер, раскосый дяденька азиатского вида и совершенно неопределенного возраста, в маскхалате и пилотке с обязательной, обмотанной для маскировки обрывками тряпья и снабженной оптикой мосинской винтовкой. Вторым в окопе был парнишка лет, наверное, пятнадцати-шестнадцати, в новеньком ватнике, великоватых кирзовых сапогах и ношеной кепке, с «ППШ» и биноклем на шее. Снайпер назвался младшим сержантом Семеном Номохановым (как потом выяснилось, по национальности он был тунгусом – практически стереотип из глупых сериалов нашего времени), а паренька звали Вася Сдасюк. Он, как оказалось, два года партизанил в этих лесах и великолепно знал все мыслимые проходы через болота. Кстати, пулеметчики с «Дегтярем» были размещены именно по Васиной «наколке», как раз перед одним, известным многим местным поселянам проходом через топь.
– Ну, что тут у вас? – спросил я шепотом, когда мы с разведчиками сползли к ним в окоп и слегка отдышались.
– А вон там, – показал Номоханов рукой куда-то в сторону болота.
– Где?
– Да вон там, разуй глаза, товарищ командир…
Моих погон под маскхалатом и ватником было не видно, и, видимо, поэтому снайпер, так же, как и сопровождавшие меня разведчики, держал мою персону за офицера. Я не спорил.
От обычного бинокля толку в этой тьме было мало, а инфракрасной оптики или тепловизоров еще не догадались придумать. Пришлось максимально напрягать зрение. Я присмотрелся и действительно увидел слабый такой зеленовато-желтый огонечек, который медленно двигался на болоте. На глаз до него было метров пятьсот.
– Видел? – спросил Номоханов.
– Да.
– В сумерках их сначала было три, сейчас остался один. По-моему, над землей он метра на полтора, не меньше…
– То есть?
– Ежели это человек, а это у него, к примеру, какой-нибудь электрический фонарик, то он у него висит или на груди, или даже на голове.
– Ты это как определил? Темнота же, практически ни хрена не видно?!
– Повоюешь с мое – еще не тому научишься…
Это он верно подметил, тем более у него зрение точно должно быть не в пример моему, небось на гражданке в тайге бил белку в глаз а медведя в ухо в любое время года, при любых погоде и времени суток. Таежник все-таки, может, он вообще в полной темноте видел, как филин или рысь?
– Много гадов уже настрелял? – поинтересовался я у Номоханова.
– Девяносто два, однако…
– Силен. Ты хоть что-нибудь, кроме самого огонька, видишь?
– Что-то вижу, но далеко, до него же с полкилометра, не меньше…
– Так. Если мы предполагаем, что это человек – сможешь снять его одним выстрелом?
– Да.
– Тогда бить по моей команде.
Сказав это, я приказал одному из разведчиков метнуться к позиции пулеметчиков. И сказать, чтобы они минут через десять пустили пару очередей, но не в огонек (который они все равно не видели), а в сторону, чисто для отвлечения внимания и шумового оформления. Разведчик приполз обратно и доложил о том, что передал, мол.
– Они сказали – щас, – закончил он свой доклад.
– Ну тогда приготовились, – сказал я Номоханову, который уже начал целиться.
Пулемет замолотил, как это бывает в таких ситуациях, совершенно неожиданно для нас. Пули не были трассирующими, и при стрельбе пулеметчики себя не выдали.
– Огонь, – скомандовал я снайперу.
Бахнул одиночный выстрел, практически не слышимый за пулеметным тарахтением. Потом пулемет наконец замолчал. Огонек на болоте дернулся и будто бы скатился вниз, а потом замер где-то на уровне почвы, едва видимый за болотной травой.
– Не двигается, – констатировал Номоханов. – Похоже, упал.
– Ясный перец, ты же его явно наповал, – сказал я и приказным тоном предложил остальным: – Ну что, сползаем, посмотрим, что это такое?
Возражений не последовало, так что поползли, как и были, впятером. Впереди двое разведчиков (эти парни ползали практически бесшумно, чего я не мог сказать о своей персоне – реальный боевой опыт, как известно, нельзя пропить) с местным проводником Васей. Ну а мы с Номохановым следом за ними.
Как оказалось, ползти по-пластунски по болоту – крайне неприятное ощущение. С одной стороны – трава и кустарник вроде бы были сухими, но вот земля под ними оказалась сырой. Местами попадались и лужи болотной воды. А когда при этом понимаешь, что под тобой что-то не вполне твердое, то внутри делается и вовсе нехорошо. Так что извозюкались изрядно, но Вася Сдасюк, похоже, вывел нас к цели наиболее сухим путем, если таковой на болоте вообще бывает.
Немцы почему-то проигнорировали пальбу нашего «дегтяря» и не устроили никакой «ответки». Если бы они «для профилактики» начали долбить по болоту, к примеру, из минометов, мало нам бы точно не показалось.