Наконец мы доползли до огонька. И точно, на земле лежало что-то мохнато-бесформенное. Не то холмик, не то человек в уродливой одежде. Во всяком случае, признаков жизни это «чудо болотное» не подавало категорически.
– Смотрите в оба, – шепнул я разведчикам. – А то вдруг он тут не один гулял…
Они молча и бесшумно уползли вперед.
Между тем я ощупал это самое «нечто». Разумеется, это был человек в специфической маскировке, типа плащ-накидки как бы из мочала, с вплетенными веточками, травой и сухими листьями. Вполне знакомая вещь. В наше время у снайперов такие маскировочные костюмы называются термином «леший». Со стороны это, кстати говоря, действительно должно было походить на какую-нибудь кикимору болотную или Лихо Одноглазое.
Хоть и не сразу я нашел на этой накидке завязки, ослабил их и ощупал нечто. Нечто разочаровало. Это был вполне обычный фриц. Ожидаемо мертвый. Поскольку пуля Номоханова попала ему точно в середину груди.
– С девяносто третьим тебя, – поздравил я снайпера.
– Спасибо, товарищ командир, – прошептал он в ответ.
А я меж тем продолжил шмон трупа. Документов нет, знаков различия тоже. Одет в куртку и штаны с мелкопятнистым камуфляжем (немцы такой рисунок, кажется, называли «пантеркой»). На голове каска в таком же камуфляжном чехле. На каске с помощью обруча и резинового жгута закреплен фонарик типа шахтерского с зеленовато-желтым стеклом. Фонарик установлен с таким расчетом, чтобы его было видно из-за маскировки. Провод от фонарика тянулся в нагрудный карман убитого, где обнаружилась жестяная коробочка с батарейками, как у обычного карманного фонарика, и тумблером включения-выключения. Вооружен убитый был автоматом «МР-38/40». Кроме сумок с запасными автоматными рожками, на его поясном ремне висел брезентовый чехол (похожий на те, в каких тогда носили свои флажки регулировщики, только длиннее) с четырьмя щупами – тонкими металлическими штырями полуметровой длины. А еще при убитом была полевая сумка из эрзац-кожи с крупномасштабной картой этого участка местности, с какими-то отметками. Ну, в принципе, все было понятно. Действительно, очень походило на инженерную разведку местности. Я щелкнул переключателем, и огонек на каске убитого погас.
– Ну что, берем его? – прошептал я Васе и Номоханову.
И в этот момент, метрах в тридцати от нас, неуверенный и в то же время какой-то уж слишком услужливый голос позвал громким шепотом со стороны болота:
– Герр шарфюрер, где вы там?
Я даже не успел среагировать (как, впрочем, и Вася со снайпером) на это, поскольку сразу же последовал глухой удар по мягкому и невнятное мычание. А через пару минут к нам подползли разведчики, тащившие волоком кого-то извивающегося, с кляпом во рту, упакованного по рукам и ногам (руки ему связали за спиной), как пучок редиски. Четко сработали, уважаю.
– Тут еще один гулял, – прошептал один из разведчиков.
Кто таков? Я, насколько позволяла темнота, осмотрел, а точнее, ощупал нежданного пленного. Разведчики отобрали у него немецкую винтовку, одет неизвестный был в немецкий солдатский китель, но без погон, на голове немецкая кепи без кокарды, штаны и сапоги, похоже, цивильного образца. На левом рукаве белела хорошо видимая в темноте повязка с натрафареченными черными, готическими буквами «Im Dienst der Deutsсhe Wehrmacht».
– Все ясно, – прошептал я своим спутникам. – Берем обоих с собой и ползем обратно. А уж там допросим…
Мы с Васей тащили волоком труп немца, а разведчики – живого полицая (или кто он там был на самом деле?). Номоханов был прикрывающим наш отход «арьергардом».
Ползти обратно с грузом было нелегко. Мы извозюкались еще больше и откровенно упрели. Зато я понял, каково было наши девчонкам-санитаркам таскать раненых на себе по полю боя.
Тем не менее мы достаточно точно доползли до нашей исходной точки, а именно – окопа.
– Ну и кто это такой? – спросил я, когда мы не-много отдышались, освещая позаимствованным у разведчиков фонариком лицо пленного. Это был мужик лет пятидесяти, небритый, рожа хитрая и довольно гладкая для голодных военных времен, лихорадочно моргавшие глаза слезились.
– Погодьте, – сказал вдруг Вася, присмотревшись к пленному минуту-другую. – Да я же его, суку такую, знаю…
– Ну и что это за хрен с бугра?
– Это Кураков. Он до войны в соседнем колхозе «Имени Сакко и Ванцетти» бухгалтером работал. В сельсовете. А с тех пор как немцы пришли – в полиции. Только когда наши вернулись, он вроде как на запад подался, у нас в отряде говорили, что то ли в Жлобин, то ли еще куда. Товарищ командир, его к стенке надо! Та еще сволочь, в прошлом году он два раза партизан и подпольщиков вешал…
– Ага, – сказал я. – Понятно.
И попросил разведчиков:
– А ну-ка, выньте кляп!
Вынули. Сволочь по фамилии Кураков выдохнула, потом вдохнула, а затем заявила хриплым, но уверенным шепотом:
– Герр офицер, я решительно никого не вешал, я тогда просто в оцеплении на площади стоял!
Вот все они, мать их, шоферы, санитары, кашевары или парикмахеры, кого ни спроси… Уже примерно зная, как надо с подобными типами беседовать, я приноровился и со всего размаха засветил ему, целясь в нос, металлическим торцом тяжелого приклада «ППШ». Отшатнуться или увернуться он не успел, поэтому под прикладом хрустнуло и хлюпнуло. Я перехватил «ППШ» поудобнее, перевел на одиночные и, почти не целясь, бахнул ему в левое колено. Выстрел получился тихий и почти неслышный. От неожиданности все в окопе дернулись. Сидевшие позади пленного разведчики невольно подались в стороны.
Это был своего рода «привет из будущего». Великий демократ Иосиф Виссарионович Сталин зачем-то предпочитал судить всю эту шваль и погань. А советские трибуналы и суды тоже оказались довольно нео-либеральными и почему-то в большинстве случаев давали подобным скотам (даже тем, кто жег Хатынь и стрелял евреев в Бабьем Яре) десяти-пятнадцатилетние сроки. А что было потом, знают все. Сталин умер, и все эти нелюди, которые, было дело, убивали и пытали людей просто за то, что они на них «не так посмотрели», условно-досрочно вернулись домой, в свое Закарпатье и разную там Литву. По амнистии. Правда, здесь никто еще не имел представления о том, что лет через пятьдесят после победы эта мразь станет считать себя героями и «противниками кровавого режима», нацепит медали и будет уверенно маршировать по главным улицам вновь образованных столиц большинства квазигосударств СНГовии. По-моему разумению, большинство из них прямо тогда, в 1940-е, следовало вешать на ближайшем суку или отстреливать, чтобы в следующем веке больше не было рецидивов этого безумия. Выжигать такие болячки надо было, а не мазью натирать. Тут предки, надо признать, недодумали…
– Ы-ы-ы, – тонко завыл этот самый Кураков от боли и неожиданности.
– Тихо, сволочь, – сказал я, уперев ему прямо в расквашенную рожу сильно воняющий порохом ствол «ППШ». – Сейчас я тебя буду спрашивать, а ты будешь отвечать. Только быстро, кратко и по делу. А то я тебя кончу прямо здесь, без всякого там военного трибунала. Просто зарежу как порося, а труп в болоте утоплю, будто ничего не было. Понял меня?
– Ыгы…
– Это хорошо. Так что ты, утырок, делал на болоте?
– Помогал немцам, герр офицер, я же местный, знаю тропы в обход топи.
– О том, что ты помогаешь немцам, даже на твоей нарукавной повязке написано, это факт, не требующий доказательств. А немцы-то что тут делают?
– Я точно не знаю. Они болота обследуют. Больше ничего, ей-богу, не знаю, они меня сюда насильно привезли, сказали, что, если не буду им помогать – расстреляют…
– Здравая мысль. А если будешь помогать – будут по пять раз в день шоколадом кормить? И что это за немцы? Что они из СС, я уже и сам догадался…
– Да не знаю я, герр офицер, вроде действительно СС. Они же все сплошь в маскировочном ходят, без всяких знаков различия. Но звания вроде эсэсовские. А одного, самого главного, все называли «герр штурм-банфюрер»…
– И что их могло заинтересовать в этих болотах. Проходы через топи? Контрнаступление задумали?
– Нет. Они на той стороне сейчас окопы роют и дзоты строят. Наступать вроде не собираются. А с нашей помощью они подбираются к краю топи на этой стороне и осматривают берег болота. Якобы твердый грунт ищут, все щупами тыкают. А потом что-то на своих картах отмечают…
– «Вашей помощью»? Ты тут не один, что ли, такой, добровольный помощник дойче вермахта?
– Нас человек десять…
– Ага, понятно…
Допрашивая этого гада, я лихорадочно соображал. Значит, преодоление болот как таковое немцев не интересует. А вот высадка чего-то тяжелого и габаритного на краю болот – более чем. И действительно, берег в этом случае можно ощупывать и ночью, особенно если они имели хорошие карты местности…
– И зачем они эти зеленые огоньки на себе таскают? – поинтересовался я. – Это же не может служить им ни ориентиром, ни меткой для навигации?
– А это они вас чисто на испуг берут, герр офицер. Изображают болотных чертей или что-то вроде того. Когда они в первый раз попробовали ходить вот так, в темноте, в этой волосатой одежде и с огнями, так нескольких местных, которые по грибы ходили, случайно напугали прямо до усрачки. А потому они там решили, что против суеверных большевистских варваров это – самое то…
– Понятно, – сказал я и попросил разведчиков вставить кляп обратно Куракову в рот. Затем с помощью нескольких вызванных по телефону из штаба батальона бойцов мы дотащили труп и пленного (колено ему мы наскоро перевязали с помощью подвернувшегося санинструктора) к деревеньке, где меня ждала машина.
После это пленного и труп я привез в Мраково, где сдал их Никитину. Пленного наш майор тут же потащил к Заманухину на допрос, хотя все и так было понятно. Я всю ночь писал «отчет о проделанной работе» и слышал, что особо долго Заманухин и Никитин с пленным не беседовали – Куракова отвели в сарай и выставили часового. Взятая у убитого немца карта в данном случае сказала начальству куда больше, чем этот пленный изменник.