– Так вам же сразу сказали, что тут архив. Откуда тут у них вино возьмется, это же, блин, не винокурня. Внутри вы никого не встретили?
– Так, пару придурков, – усмехнулся сержант. – Но они больше бегать не будут. Через подвал и первый этаж можно без проблем выйти к черному ходу, который ведет за замок, вон к тем сараюшкам, но никто из фрицев туда почему-то не побежал. А вообще там как в библиотеке – сплошные полки под самый потолок и шкафы с бумажками, особенно в подвале и на первом этаже. А выше в основном какие-то кабинеты. Штаб у них тут был, что ли?
– Вроде того, – ответил я.
Скрипнула дверь, и из парадного подъезда показались те самые пятеро автоматчиков, усталые, но вполне удовлетворенные, с видом дореволюционных селян после молотьбы. Судя по всему, внутри действительно больше не было никого живых.
– Кстати, где ваша командирша? – спросил я у одного из автоматчиков (я неожиданно вспомнил, что по званию он старший сержант, а его фамилия Гомеревич), рослого парняги с интеллигентным лицом, то ли учителя, то ли адвоката.
– Вроде была вон там, у входа, – и Гомеревич кивнул в сторону входной арки.
Я засунул «ТТ» обратно в кобуру и, обходя лежавшие на брусчатке двора трупы и брошенное оружие, направился в указанном направлении. Нашел старлейтшу по характерному головному убору (то есть приметной кубанке, какие здесь никто, кроме нее, не носил) и согнувшейся над ней скорбной фигуре санинструктора Боговарова.
Махняеева сидела на земле у самого входа в замок, привалившись спиной к кирпичной стене. Ворот ее гимнастерки был разорван чуть ли не до пупа и, судя по свежим пятнам крови, она получила в этом бою минимум две пули, одну аккуратно между орденов, над правым карманом гимнастерки, а вторую пониже грудей, почти точно в середину туловища. Ее спутанные, мокрые волосы спадали из-под кубанки на глаза с расширенными от боли зрачками, и она явно пыталась что-то сказать, но при этом ее губы и подбородок тряслись, а никакого звука не было.
Интересно, как она вообще умудрилась получить эти дополнительные ранения и при этом дойти до самого замка? Доползла или, как обычно, все стерпя, шла впереди цепи? Хотя, кто ищет тот всегда найдет, тем более если дело происходит на войне и речь о пуле…
– Как она? – спросил я у санинструктора.
– Как-как… Отходит, похоже, – ответил он. – И перевязывать себя не дает…
– Что значит «не дает»?! Быстро перевяжи ее и тащи к танкам! Может, все-таки сумеешь спасти…
– Есть, – ответил Боговаров, с готовностью доставая из сумки индивидуальный перевязочный пакет.
У входа в замок среди воронок лежало еще с десяток трупов, в основном немецких. Оба наших танка стояли метрах в ста от замка, практически вплотную друг к другу, и возле них шла какая-то, непонятная мне с такого расстояния возня. Я решил, что, если уж случилось что-нибудь из ряда вон выходящее, Чемоданов мне сам про это скажет. Поэтому я вернулся во двор замка и первым делом спросил у курившего трофейную сигаретку Гомеревича:
– Сержант, пленные есть?
– Нет, в живых точно никого.
– Увлеклись?
– Да вроде того. Как-то даже не заметили, что положили всех. Хотя фрицев тут и немного было…
Блин, теперь и спросить по сути дела было не у кого. Архив-то вот он, а тот он или не тот – хрен поймешь… Ну а о том, чтобы быстро отыскать в этой фиговой прорве бумаг записи этого чертова полячишки, не стоило и думать.
Я осмотрел стоявшие во дворе грузовики. Вроде в кузовах у всех было примерно одно и то же – сплошные папки и кипы бумаг. И, судя по словам рыжего сержанта, в подвалах и первых этажах сплошняком то же самое…
– Потеряхин! Старшина! – позвал меня неожиданно вошедший во двор замка в сопровождении своего стрелка-радиста Мантурова Чемоданов. Вид у обоих был отстраненно-неряшливый, словно на прогулке в парке культуры и отдыха, хотя Мантуров и прихватил с собой «ППШ».
– Ты где там? – спросил лейтенант. – Живой?
– Да живой я, живой, – ответил я, выходя из-за машин на середину двора. – А у вас там чего? Что-то случилось?
– Только что принято радио от «Волхова». Нам приказали срочно отходить.
– Это почему?
– Якобы с запада подходят союзники, которые скоро будут здесь. «Волхов» сообщил, что они не предупреждены о возможной встрече с нами и могут быть всякие эксцессы, вплоть до стрельбы по нам…
Вот как оно выходит. Значит, судьба… Хотя, так было даже проще. Майору Никитину в любом случае обстоятельно и в красках доложат о том, что я архив действительно нашел и героически погиб, уничтожая его. А что это совсем не тот архив, о котором я ему наплел с три короба накануне, уже не суть важно. Если бы подобного приказа на отход не поступило, мне было бы несколько сложнее. Архив-то я должен был поджечь в любом случае, но с получением приказа по крайней мере появлялся формальный повод для этого. А иначе могло получиться довольно интересно – после получения донесения о захвате архива Никитин приезжает в замок и видит перед собой сплошной пожар, при этом меня нигде нет и вокруг вообще никого, кроме вражеских покойников. Опять-таки, практически смертельные, ранения Махняеевой тоже оказывались мне на руку. Будь она жива и здорова – начала бы выяснять, что ей делать дальше и, чего доброго, могла бы оставить со мной кого-нибудь из своих бойцов для охраны архива. И мне бы пришлось их как-то нейтрализовывать. Но сейчас она явно утратила способность руководить, а Чемоданову и его танкистам архив, по большому счету, был абсолютно до лампочки.
– Ну что же, товарищ лейтенант, – сказал я ему, изобразив на лице некоторые раздумья. – Мы с тобой люди военные, и приказы надо не обсуждать, а выполнять. Так что бери на броню всех наших убитых и раненых и немедленно отходи.
– А ты?
– А у меня свое начальство и свое задание. Здесь очень важные бумаги, и, раз мы не сможем их быстро вывезти, уж точно не стоит оставлять их союзничкам. Доложишь командованию, что архив мы нашли там, где и предполагали. Только лучше доложи об этом не по радио, а лично. И пусть они там решают, что делать дальше. А я пока что останусь здесь. Подожду. Если начальство сумеет урегулировать этот вопрос с союзничками – пусть подошлют сюда кого-нибудь. Но обязательно скажи им там, что я тут все подготовлю к уничтожению, и, если вдруг появятся англичане или американцы, я немедленно зажгу архив. И постараюсь изобразить, что это сделали немцы. Ну а потом двину к своим, пешим порядком или на какой-нибудь трофейной машине. Их тут много. Хотя, если до темноты союзнички здесь не появятся – может, наши и успеют что-нибудь предпринять. Давай действуй!
С этими словами я снял с плеча и отдал Чемоданову «ППШ» с опустевшим диском. Как-никак казенное имущество.
– Понял, – ответил он и явно на всякий случай спросил: – Может, с тобой кого-нибудь из бойцов оставить?
– Не надо. Если нас тут окажется больше одного, будет очень сложно списать все это на немцев. Вы свое дело сделали честно и на совесть…
– Ну, тогда ни пуха тебе, старшина.
– К черту. Давай, шевелись.
Как оказалось, при штурме замка наш танковый десант потерял четверых бойцов убитыми. Еще шестеро было ранено, в том числе двое тяжело (включая Махняееву). Автоматчики не без труда разместились на броне двух танков, после чего «тридцатьчетверки» лихо развернулись и ушли.
Чемоданов прощально махал мне рукой из люка командирской башенки своей машины, которая шла замыкающей. Остальные автоматчики и танкисты смотрели на меня как-то по-особенному. Похоже, на этой войне они неоднократно видели подобное – например, когда кто-то из друзей-приятелей брал пулемет или «ПТР» и оставался прикрывать отход остальных без всякой надежды на то, что выкарабкается сам.
Я, стоя в воротах замка, махал в ответ лейтенанту. Красная Армия, которая за три с лишним года стала мне почти родной, поднимая пыль, уходила все дальше от меня, причем, скорее всего, навсегда. Ведь оказаться именно здесь и в этот самый момент я, если верить моим «нанимателям», не смогу более никогда. Так что прощайте, воины-освободители…
Я посмотрел на свои наручные часы – с момента окончания боя в замке и до отбытия танков прошло чуть больше получаса. По местному, то есть берлинскому, времени было 15.32.
Если не напорются по дороге на какие-нибудь неприятности в виде все еще желающих пострелять арийских мудаков, через пару часов они точно будут в расположении наших войск. Тут до притока Эльбы, реки Мульде (9-й гвардейский танковый корпус сумел с ходу захватить плацдарм на ее западном берегу только лишь потому, что немцы то ли не смогли, то ли не захотели взорвать здешний, очень основательный мост) всего двадцать верст почти по прямой, и проблем с возвращением у Чемоданова не должно было возникнуть.
Ладно, допустим, всех лишних свидетелей я удачно сбагрил, но что делать дальше?
Раз союзники приближаются, вариант был только один – сжечь тут все и уходить с победой.
Ну, сжечь так сжечь. Но это, как обычно, легко сказать, а вот сделать – увы…
Действуя по стереотипу, я полез искать горючее в машинах. Сунулся туда-сюда и офигел. Блин, все это, конечно, здорово, машин в самом замке и вокруг него вроде бы было много, но вот бензина-то в них не оказалось совсем. Практически у всех арийских таратаек в баках было сухо. Типичная для немцев конца той войны ситуация – получили приказ вывезти архив и поехали выполнять его на последних каплях горючки. Так вот почему расстрелянные во время недавнего боя и раздавленные танками машины упорно не загорались. Тогда становится понятно, куда ехала та цистерна, которую мы по дороге сюда сожгли. Ее явно ждали именно здесь…
Дальнейшие поиски показали, что более-менее заправлен был только один «Кюбельваген», в котором нашлось еще и две полных запасных канистры, – это явно был персональный транспорт какого-то особо запасливого чина, похоже, предусмотревшего все, кроме скорой собственной смерти.
В общем, «за неимением гербовой» я использовал эти самые канистры и торопливо слитое из бака «Кюбеля» в найденные в грузовиках ведра топливо. Проваландался почти час и горючки все равно было маловато, учитывая немереное количество скопившихся тут бумаг. Потом я изрядно побегал туд