— Видала. Догулял до меня хвост распушить. — Лена кладет «Молтизеры» поближе к краю и в самую середку, чтоб Бобби нашел их, не испортив Норин день.
— Не смей только вестись на Джоннину чушь, — говорит Норин, наставляя на Лену банку с фасолью. — У тебя с Келом Хупером все на мази. Он не глядя десяти таких, как Джонни, стоит.
— А то я не знаю. Кел что надо, но вот платочек-то с плеча Кейт Уинслет не добыл.
Норин испускает презрительное «пффт».
— Ты платок тот видала? Шифона клок, им и ляльку-то для тепла не обмотать. В этом весь Джонни: что б ни добыл, все на глаз милое, а проку никакого. И что он тебе сказал?
Лена пожимает плечами.
— Состояния в Лондоне не сколотил, а по полям соскучился. Вот до чего успел договориться, пока я его не погнала.
Норин фыркает и взгромождает банку фасоли на верх стопки.
— По полям. Блядство какое. Туристский треп. Соскучился он, чтоб его обстирывали да кормили, вот что.
— Считаешь, Кейт Уинслет жаркое не управится сготовить?
— Я скажу, управится, что уж там, но еще скажу, что ей соображенья хватит готовить не для таких, как Джонни Редди. Нет, этому парню навешали по заду, вот что с ним сталось. Ты видала, какие на нем патлы? Этот парнишка так себя запустил бы, если б какая бедняжечка присохла к нему как банный лист? Будь он бобыль, полированный ходил бы на охоту. Говорю тебе, была у него девонька, да сообразила, чего он стоит, вот и выкинула его на обочину, а он и поворотился домой, лишь бы самому за собой не присматривать.
Лена подравнивает батончики «Твикс» и обдумывает слова Норин. Под таким углом она это все не рассматривала. Выглядит и достоверно, и обнадеживающе.
— И Шиле лучше б не привыкать к нему в доме, — добавляет Норин. — Если он уболтает подруженьку слева принять его обратно, тут-то и поминай его как звали.
— Подруженька слева его обратно не примет, — говорит Лена. — Джонни из тех, кто с глаз долой — из сердца вон. Домой-то возвращается с большим шумом, но когда уехал, о нем и думать забыли. Я о нем ни слова не слыхала за все четыре года. Никто не сказал, что чей-нибудь племянник на него в пабе наткнулся или брат чей-нибудь с ним на стройке вместе работал. Чем он занимался, ума не приложу.
Норин тут же принимает вызов.
— Ой, да я слыхала то-се. Год-два назад Анни О’Риордан, ну ты знаешь ее, которая поближе к Лиснакарраху? У ней двоюродный видел его в пабе с какой-то девчоночкой в черных кожаных штанах в обтяжку, смеялась до упаду от его шуток. Смекаешь, о чем я? Этот малый и субботу с воскресеньем не отсидит, чтоб женщина за ним не присматривала и не рассказывала ему без передыху, какой он весь из себя потрясный.
— Похоже на Джонни, все так, — говорит Лена. Шила когда-то считала, что Джонни весь из себя потрясный. Лена сомневается, что Шила до сих пор считает так же.
— А еще помнишь Бернадетт Мадиган, с которой мы в хоре вместе пели? У нее крохотная антикварная лавка в Лондоне теперь, и кто, как не Джонни, пытался загнать ей ожерелье, которое, он говорил, брильянтовое, а к нему в придачу слезливую байку про то, что жена от него сбежала и бросила его с тремя голодающими дитятками. Он ее не узнал — Бернадетт жуть как весу набрала, господь ее храни, — зато уж она его узнала. Сказала ему, чтоб засунул себе свои липовые брильянты куда поглубже.
— Она с ним кувыркалась, в школе-то? — спрашивает Лена.
— Это ее дело, не мое, — чопорно говорит Норин. — Но, я б сказала, да.
Вспышка успокоенности у Лены в уме гаснет. Прямо-таки жуликом Джонни не был никогда, однако поди разбери, по стечению ли обстоятельств оно так. Если он эту границу перешел, кто знает, как далеко его унесло и что он на хвосте притащил.
— Когда она его видела? — спрашивает Лена.
— Перед Рождеством. Идиётина, блин, — Джонни, в смысле, не Бернадетт. Она сказала, что даже слепой увидел бы, что никакие там не брильянты.
— Ты мне не рассказывала.
— Я слышу куда больше, чем говорю, — сообщает Норин с достоинством. — Тебе кажется, будто я главная на все графство сплетница, но я, когда хочу, рот держу на замке. Ничего никому не говорила про Джоннины дела, потому что знала, что вы с Келом из кожи вон лезете, чтобы ребенка его блюсти как следует, и потому не хотела баламутить ничего, ославляя эту семейку хуже, чем оно уже и так есть. Вот.
— Вот, — говорит Лена с широкой улыбкой. — А я учу ученого.
— А то как же. Как там ребенок поживает-то?
— Шикарно. Заходила новый слой воска на бабулину старую кровать намазать.
— А, хорошее дело. И что она себе думает насчет того, что папка домой вернулся?
Лена пожимает плечами.
— Это ж Трей. Сообщила, что он вернулся, а следом — что собаку надо покормить, вот и весь сказ.
— Смотрится та собака дико, — замечает Норин. — Будто ее слепили из того, что от других собак осталось. Твоей Дейзи не помешало бы получше разбираться в ухажерах.
— Ей надо было с тобой посоветоваться, — говорит Лена. — Она б и глазом моргнуть не успела, как ты б ее свела с роскошным самцом при родословной длиной с мою руку.
— Ты ж сама не жаловалась покамест, — отбривает ее Норин. Лена склоняет голову, признавая попадание, а Норин, победно кивнув, возвращается к работе. Добавляет: — Слыхала, детка у тебя ночевала, когда Джонни домой вернулся.
— Во даешь, — произносит Лена под впечатлением. — Ночевала, ага. Кел нервничает, когда она в горы уходит впотьмах. Боится, что в болото свалится. Не свалится она никуда, но Кела убеждать без толку.
Норин бросает на Лену прицельный взгляд.
— Передай мне вон ту коробку с джемом. А что Кел?
Лена толкает коробку по полу ногой.
— А что Кел?
— Что он думает про Джонни?
— Ну, они едва повидались. Кел толком не успел никакого мнения сложить.
Норин с профессиональной скоростью мечет банки на полку.
— Ты замуж за этого мужика собираешься?
— А, господи, нет, — говорит Лена, возвращаясь к «Фруктовым пастилкам». — Белое мне не к лицу.
— Уж конечно, не в белом тебе, по второму-то разу, и не о том речь. Я тебе вот что говорю: если собираешься за него замуж, тянуть ни к чему. Давай уже — и дело с концом.
Лена смотрит на Норин.
— Кто-то помирает, что ли?
— Есусе, Мария и Иосиф, ты о чем? Никто не помирает!
— А с чего спех тогда?
Норин вперяет в нее колючий взгляд и возвращается к банкам. Лена ждет.
— Ни одному Редди доверять нельзя, — говорит Норин. — Про ребенка дурного не скажу, из нее может выйти толк, но остальные-то. Сама знаешь не хуже моего, никому невдомек, что там Джонни может себе в голову забрать. Если против Кела настроится и решит набедокурить…
Лена ей:
— Лучше б без этого.
— Оно понятно, да. Но вдруг. Келу надежней будет, если он на тебе женится. Даже пусть съедется. Народ с меньшей вероятностью станет слушать всякое.
Лена уже так долго держит в узде свой норов, что всплеск злости застает врасплох ее саму.
— Если Джонни что-то подобное удумает, — говорит она, — ему несдобровать.
— Я ж не говорю, что удумает. Не устраивай ему ничего, а то…
— Не буду я ничего ему устраивать. Когда я в последний раз кому чего, бля, устраивала? Но если начнет…
Норин садится на корточки, глаза злые.
— Да едрить твою, Хелена. Голову мне не откусывай давай. Я за вас двоих беспокоюсь, вот и все.
— Не буду я, нахер, замуж выходить чисто на тот случай, что Джонни Редди еще больший козлина, чем я про него думала.
— Я одно хочу сказать: стоит это прикинуть. Справишься? Вместо того чтоб беситься.
— Ладно, — через секунду говорит Лена. Отворачивается, берется перекладывать «Кит-Кэт». — Так возьму и сделаю.
— Едрить твою, — не вполне себе под нос бормочет Норин и пристукивает банкой с вареньем, загоняя ее на место.
В лавке жарко, а Норин своей возней потревожила пыль, и та вьется в широких полосах солнечного света из окон. Нелли тихонько поскуливает у двери, но вскоре сдается. Снаружи кто-то из парней испуганно вскрикивает, девчонки разражаются неудержимым счастливым смехом.
— Ну вот, — говорит Лена. — Готово.
— Ай какая молодец ты, — отзывается Норин. — Поможешь вот с этой полкой? У тебя с табуретки хватит роста, а мне иначе придется стремянку тащить, а перед ней одежда с распродажи навалена.
— У меня собаки на улице, — говорит Лена. — Надо их домой отвести и напоить, а то они усохнут напрочь. — Не успевает Норин предложить ее собакам воды, Лена подравнивает напоследок стопку «Дейри Милк» и уходит.
Келу Ленин визит облегчения не принес. Он отчасти надеялся, что она, зная Джонни и эти места, найдет что сказать простого и успокоительного насчет возвращения Джонни — такого, что прояснит ситуацию и низведет этого кента в ранг мелкого временного неудобства. То, что сам Кел ничего придумать на этот счет не может, мало что значит: ему, прожившему больше двух лет в Арднакелти, иногда кажется, что на самом деле понимает он это место даже меньше, чем в первый день по приезде. Но если ничего успокаивающего не может сказать даже Лена, значит, такого просто нет.
Кел справляется со своим беспокойством привычным способом, то есть работой. Ставит в «айподе» «Мертвый юг»[14], врубает колонки погромче, умелое нервное банджо задает бойкий ритм, а Кел берется строгать сосновые доски к новой стойке под телевизор для Норин. Пытается прикинуть, сколько с нее за это взять. Ценообразование в Арднакелти — дело тонкое, прочно завязанное на общественном положении обеих сторон, степени их близости и масштабах предшествовавших услуг, оказанных друг другу сторонами. Если Кел промахнется, в итоге может оказаться, что он либо сделал предложение Лене, либо смертельно обидел Норин. Сегодня его тянет попросту сказать ей, чтоб забрала эту хрень за так.
Он решил, что спрашивать у Трей о Джонни не будет ничего. Первый его порыв был начинать наводящие и прощупывающие разговоры, но все нутро его пр