Хаунд замер и склонил голову набок, оценивая, достойна ли я его внимания.
— Ко мне, — продолжила я. — Какой ты красивый, давай, не убегай отсюда. Тебя, наверное, уже обыскались, иди сюда, — я пошуршала рукой в траве.
Хаунд приблизился ко мне, переставляя ноги, как породистый скакун, явно красуясь.
— Да, очень красивый, — подтвердила я, — Хороший, красивый хаунд, иди ко мне.
Он действительно подошел — его морда оказалась прямо напротив моей головы, и стал пристально изучать меня взглядом. Нос тоже работал на полную — не найдя ничего интересного в моём лице, хаунд обнюхал меня, широко раздувая ноздри, и громко разочарованно выдохнул — обещанным угощением не пахло.
У всех хаундов такое выражение морды, будто они или в чём-то очень виноваты, или обвиняют тебя. Вкупе с крайней стройностью и длинными, непропорциональными лапами и носом создавалось впечатление несчастного изголодавшегося существа, которого вот именно персонально я заморила голодом. Изумрудно-зелёные глаза смотрели прямо в душу, обвиняя во всех возможных грехах.
— Ну извини, — я протянула руку, давая обнюхать ладонь, и осторожно почесала длинный узкий подбородок. Хаунд фыркнул и намеревался уходить, но я обняла его за шею. — И куда ты собрался? И где, кстати, твой ошейник, а, милый?
Я поднялась с ведра, не отпуская шерсть на загривке хаунда, но почёсывая его, чтобы тот не напрягался. Соорудить поводок было не из чего, так что оставалось надеяться, что хаунда удастся убедить вернуться со мной в лагерь одними уговорами. Вместе с зрачками, когтями и чувствительностью к нежити, от кошек эти химеры получили слишком независимый для собак характер. Слишком независимый даже для ловчих собак, которые изначально были выведены с заделом на самостоятельность.
А этот экземпляр, судя по необычной для хаундов окраске — обычно они белые с рыжими или черными пятнами, а не наоборот — получил этого характера с избытком.
Я направилась в лагерь — с тёплой волнистой шерстью под одной рукой и с пустым ведром в другой. Я радовалась неожиданной передышке: пока найду хозяина, пока вернусь всё-таки набрать воды — Тейкер наверняка уже ляжет спать.
В лагере уже разгорались костры. Хоть ночь и становилась прохладной, большинство охотников решили заночевать в спальниках на свежем воздухе, благо, деревьев для разведения огня вокруг хватало. Я направилась прямиком в центр лагеря, к координатору — узнать у него про хаунда будет гораздо проще, чем опрашивать каждого встречного охотника.
— Вот она, сучка! — раздался грубый мужской голос за моей спиной.
Я застыла. Никаких других «она» в окрестностях я не наблюдала. Голос был незнакомым. Грубость к женщине в обществе охотников — дело привычное, но до откровенный оскорблений без личного знакомства в моём отношении не заходили.
Может, Росс всё-таки решил сдать меня? Тогда могу понять злобу в голосе: никто не любит малефиков.
Я выпустила загривок хаунда и развернулась, положив руки на мешочек с сигилами. На этот раз — запирающими. К гриму защиту. Нападающих — в удерживающий контур, самой — на ближайший фургон, и на полном ходу подальше отсюда…
— Мисс, это он не вам, — упитанный охотник-маг, стоящий рядом с агрессивно пялящимся здоровяком, натянуто улыбнулся.
— А может, и ей тоже, — мерзко гоготнул амбал и хлопнул себя по бедру:
— Коготок, к ноге, кошачье отродье!
Хаунд прижал уши, но послушно подошел к хозяину. С этого ракурса мне стало прекрасно ясно, что «сучка» — это всего лишь пол хаунда. Ну, не «всего лишь», судя по обращению охотника со свои животным, но ко мне не относилось.
Я отпустила сигилы.
Хозяин тем временем надевал на упирающегося хаунда ошейник, и я не поверила своим глазам: строгач! Вместо широкой полоски мягкой кожи этот амбал надевал на тонкую шею Коготка железную цепь с шипами вовнутрь.
Хаунд по-кошачьи зашипел на хозяина, и тот хлестнул его поводком вдоль бока.
— А ты чего вылупилась? — обратился охотник ко мне. — Есть что сказать, или только за побрякушки свои хвататься можешь?
— А ты, видимо, даже за своим хаундом уследить не можешь, — я перенесла вес на левую ногу. Вместо кипящей злости в душе поднималась ледяная ярость. Будь я настоящим малефиком, этот убыток уже страдал бы от проклятия на понос. Пожизненный. Будь я мужчиной — мы бы уже дрались. Но всё, что я могла — это пренебрежительно смотреть на него, задрав голову, потому что макушкой я даже до плеча ему не доставала.
— Какая боевая подстилка, — ухмыльнулся он. — Чья?
— Не нужно проецировать свой опыт на всех охотников, — процедила я. — Если тебе доставляет удовольствие быть подстилкой, это не значит, что все придерживаются этого жизненного пути.
Спустя долгую секунду молчания амбал побагровел и дёрнулся ко мне, но его напарник схватил его за руку и прошептал что-то на ухо. Мне доставил злорадное удовольствие тот факт, что и напарнику пришлось для этого едва ли не встать на цыпочки.
После полученной информации боец смерил меня взглядом и остался на месте.
— Оглядывайся, — наконец угрожающе порекомендовал он.
Я развернулась и медленно, с высоко поднятой головой и спиной, выпрямленной так, что лопатки почти соприкасались, отправилась к выходу из лагеря.
Спину мне сверлили три взгляда — но тяжелее всего ощущался взгляд изумрудно-зелёных глаз, возлагающих на меня всю вину мира.
«Предательница», — будто говорил этот взгляд.
На этот раз далеко отходить я не стала — набрала воды в ручье и медленно, как сомнабула, вернулась к фургону.
Могу я хоть что-нибудь в своей жизни не испортить?!
Тейкер действительно спал — или делал вид, мне стало уже всё равно. Я пристроила полное ведро у фургона и тоже забралась в спальник, предварительно замотавшись в пончо.
Конечно же, сон не шёл. Я не могла перестать думать обо всём подряд: о хаунде, которого я подставила из самых благих намерений; о здоровяке, от которого наверняка стоит ждать проблем при удобном случае; о страхе, который я испытала, подумав, что Росс всё-таки сдал меня; о том, что мы больше не сможем доверять друг другу; о семье, по которой я, оказывается, всё-таки скучала, и о том, какой ошибкой было в принципе моё существование.
Не делало процесс засыпания легче и то, что по какой-то причине мимо нас в сторону леса повадились ходить охотники — негромко, даже крадучись. Я подумала сначала, что мы опрометчиво разбили стоянку возле общественного туалета, но когда череда паломников с недержанием превысила все разумные пределы, я резко села.
Что у них там происходит?
Вдалеке среди деревьев блуждали огни — судя по оттенку света, от фотогеновых ламп. Лагерь уже спал — непохоже, чтобы это была общая тревога. Я тихо поднялась и так же крадучись отправилась на разведку.
На уже основательно вытоптанной полянке в круг собрались человек двадцать. Я не хотела подходить ближе, чтобы меня не заметили, поэтому мне было плохо видно, что происходит в центре. Я почувствовала едва ощутимые мурашки — там явно применяли магию. Сместившись в сторону, чтобы меня не застали со спины новые участники действа, я прислонилась к широкому стволу и понадеялась, что тени от него достаточно, чтобы скрыть меня от ненужного внимания.
Один из охотников вошел в круг, помахивая грейвером. В просвете, образовавшемся на пару секунд среди фигур зрителей, я заметила второго участника спарринга — бьющегося в невидимую стену ходячего мертвеца.
Кто-то — видимо, маг, удерживающий запирающий контур — озвучил обратный отсчет, и толпа разразилась криками.
Кажется, судя по ним, часть охотников болела за мертвеца.
Я тихо подалась назад. Ждать конца шоу мне не было смысла — подумаешь, полулегальная забава заскучавших от безделия охотников. К тому же, среди зрителей я заметила подозрительно знакомый высокий силуэт.
Понимая, что вся эта орава отправится обратно тем же путём, я затащила спальник в фургон — так я получу хоть какой-то шанс на то, что они меня не разбудят.
Но вместо сна я стала обкатывать в голове одну дурацкую идею, на которую меня навёл этот странный бойцовский круг. Совершенно идиотскую, скорее, но имеющую шанс сработать.
Я продумывала сценарий диалога и все свои возможные реплики, мысленно разыгрывая варианты событий по ролям, как пьесу. На экспромт, как Росс, я полагаться не могла. Единственную из своих ошибок я ещё могла исправить, но действовать нужно было идеально.
Конечно же, когда разгорячённые боем охотники потянулись обратно, я ещё не спала. Уснуть получилось только, когда светло стало даже под тентом фургона. Но солнце мне не помешало: в моём сне было идеально темно.
На этот раз за дверью меня ждал папа.
Воду вчера я всё-таки притащила не зря. Будь ведро не деревянным, а жестяным — мне пришлось бы бороться с серьёзным искушением сварить кофе прямо в нём, но пришлось делать себе стандартную порцию в котелке под изучающим взглядом Росса.
Тот, в отличие от меня, выглядел гораздо лучше — здоровый сон пошел ему на пользу. И мне казалось, что он собирается задать мне вопрос, на который я не захочу отвечать.
— Возле нашей стоянки всю ночь шастали охотники, — сыграла на опережение я, сообщив полуправду. — В лесу устроили что-то вроде спаррингов с нежитью.
— Обычное дело, — отозвался Тейкер. — Координатору проще закрыть глаза на это и дать спустить пар, чем заставить взвод охотников сидеть смирно в ожидании штурма. Нужно переставить фургон?
Я неопределённо повела плечами:
— Нормально, просто следующей ночью сразу лягу спать внутри.
Росс кивнул, сочтя обмен утренними любезностями завершённым, и я не стала настаивать на продолжении. Слила остатки воды в бурдюк и, снова вооружившись ведром, отправилась на прогулку по лагерю.
Осталось вспомнить, где именно я вчера завела сомнительное знакомство, и начинать поиски оттуда. Пришлось навернуть несколько кругов, и выслушать ещё пару не отличающихся оригинальностью обращений, прежде чем я заметила в траве у одного из фургонов почти плоский силуэт чёрного хаунда. Удачно, что расцветка была редкой — я могла не отвлекаться на пару встретившихся мне светлых хаундов и даже одну полноценную свору. Те хаунды тоже предпочитали отдыхать, нежась под полуденным солнцем, но Коготок лежала на боку, вытянув лапы, и больше напоминая затейливый фигурный гобелен, чем живое существо.