Но то, что произошло между нами в Грейт Спиндле… Росс стал единственным свидетелем моей стихии — единственным, который не усомнился в ней и не проигнорировал. Когда об этом знала только мама, всё ощущалось словно понарошку, а из-за Тейкера я будто получила официальное подтверждение реальности своих сил. И не знала, что с этим делать.
Мне отчаянно захотелось, чтобы напарник понял и принял меня целиком, всю — как есть, с тёмным прошлым и невозможным даром.
Плохо.
Не нужно было так привязываться.
Но если я не могу справиться со своими чувствами, возможно, Тейкер решит эту проблему за нас обоих.
— Я лишила перерождения свою бабушку, — шепнула я, не поднимая взгляда. — И из-за меня погиб отец.
Росс опустился рядом и затих.
— Кажется, тебе нужно выговориться, — очень осторожно произнёс он спустя минуту. — Я выслушаю, если ты готова.
Коготок тягостно вздохнула — кажется, я потянула её за шерсть слишком сильно.
Я разжала пальцы.
В голосе Росса не было страха или злости, которых я могла ожидать после такого признания.
— Бабушка умерла, когда мне было одиннадцать, — продолжила я. Дрожь беспокоила меня всё меньше — то ли из-за тёплого пончо на плечах, то ли из-за зелья, которое начинало действовать в синергии с лечебным заклинанием. Тело расслаблялось, отпуская пережитый стресс и превращаясь в податливый пудинг — мне оставалось только рот открывать, слова лились сами.
— В день похорон меня отправили на улицу, и позвали попрощаться, когда дома всё было готово. Это была первая смерть члена семьи на моей памяти, и я подошла к бабушке, не зная толком, что делать. Подумала только, что совсем не хочу прощаться, а хочу, чтобы это всё было неправдой и она вернулась ко мне.
И я заставила её вернуться. Поняла это не сразу — только когда посмотрела на своё тело со стороны, сидя в гробу.
Мама держала меня на руках, пытаясь привести в чувство, а папа пытался одновременно и выпроводить нас на улицу, и найти хоть какое-то оружие.
Знаешь, когда я оказываюсь внутри мертвеца — я чувствую его. Утопленница злилась и хотела отомстить, а бабушка была просто очень растеряна — возвращение в мёртвое тело было для неё очень внезапным.
Но обе они испытывали боль. А боль легко перерастает в ярость, если для неё нет другого выхода. Вот те мертвецы, которых поднял ревенант, — я обозначила кивок в сторону некрополя, — думаю, они так же сбиты с толку, как бабушка тогда.
Я ошиблась. Я не заставила бабушку сказать всем бежать, забаррикадировать дом и не возвращаться без охотников. Я почувствовала, как ей плохо — и связала это со своим присутствием в её теле. Понадеялась, что если я покину её тело — всё станет, как прежде.
Как только я очнулась, бабушка бросилась ко мне. Видимо, понимала, кто виноват в её возвращении. И отец… Отец её задержал.
Когда я отрывала взгляд от черной спутанной шерсти Коготка, я ловила на себе взгляд Росса, внимательный и сочувствующий. По крайней мере, мне он казался таким. И я не могла выносить этого взгляда. Росс не должен был на меня так смотреть. Я этого не заслуживала.
— Мама позвала на помощь, и дяде с соседями удалось скрутить тело бабушки до приезда охотников. Без серебряного клинка, знаешь ли, лишить нежить подвижности довольно затруднительно.
Я пыталась объяснить, что произошло, но мама велела молчать, а потом и вовсе сказала, что у меня слишком активное воображение. Я бы почти поверила, если бы не то, что на похороны папы она отослала меня присмотреть за пожилой родственницей на другом краю Карбона. Я с ним даже не попрощалась — и это к лучшему, так у него остался хоть шанс на светлое перерождение.
Для всех я стала просто испуганным ребёнком, и никто не знал, что произошло на самом деле. Я больше никогда не ходила на похороны и не приближалась к кладбищу. Я искала, что со мной не так и как этого больше никогда не допустить, во всех доступных источниках, даже — горько усмехнулась я, — в Школу поступила. Вот что такое дурацкий поступок, а это — всего лишь пари.
Я замолчала. Росс не спешил объявлять приговор.
Подпустить человека так близко к себе — даже ближе, чем собственную мать, потому что, в отличие от неё, Тейкер не пытался обмануться — оказалось нечеловечески больно. Каждая секунда промедления ощущалась пыткой, с которой даже зубы мертвеца в моей руке не выдерживали никакого сравнения.
Уходи. Или скажи что-нибудь колкое или злое, чего я на самом деле достойна. Скажи, что меня нужно было сдать Ордену ещё в детстве. Скажи, что не хочешь иметь со мной дело. Сделай хоть что-нибудь, только не тяни больше.
И я вздрогнула, как от удара, когда рука Росса неожиданно накрыла мою.
— Ты упустила очень важную деталь, Сильва-Это-Моя-Вина-Филдс.
Тейкер взял мою ладонь в обе руки и потянул ближе, вынуждая повернуться к нему.
Грим.
В его взгляде действительно было сочувствие.
— Ты была ребёнком.
Я протестующе тряхнула головой, так, что кудри хлестнули меня по лицу. Это не оправдание.
— Нет, — сжал Росс мою ладонь, — Ты была ребёнком. Ты была растеряна не меньше, чем душа твоей бабушки, вырванная из круга перерождения, не меньше, чем твои родители. Ты столкнулась с неизведанным.
— Всё это не отменяет того, что я действительно это сделала.
В капкане его рук было жарко, как в печке. Я высвободила ладонь и потёрла глаза — их щипало, как от дыма костра, хотя ветер дул в другую сторону.
— Ты ведь знаешь, как проходит дебют стихийника?
Я кивнула. Вряд ли Тейкер решил устроить мне экзамен по знаниям первого курса: способность человека к стихийной магии выявляется в подростковом возрасте, случайным выбросом сил. Воздушники, как правило, что-то разбивают, огневики — очевидно, сжигают.
— Я хорошо разбираюсь в людях. Если ты действительно малефик — а то, что ты стихийник, не подлежит никакому сомнению — в свой дебют ты должна была проклясть кого-то. Наложить порчу. Сотворить зло.
— Что же тогда зло, если не это?
Аргументы Росса не казались мне убедительными или хотя бы новыми: их я успела переварить самостоятельно уже не одну сотню раз.
— То, что произошло — несчастный случай, а не твоё желание. У тебя не было злого умысла, ты просто хотела, чтобы твоя бабушка была жива.
— Я должна была понимать…
— Ты возлагаешь слишком много на себя даже в детстве.
Он положил руку мне на спину — между лопаток. Касание даже через толстое пончо будто оставило горящий отпечаток.
— Я не знаю, кто ты такая, Сильва, но ты точно не плохой человек.
— Откуда тебе знать? — предприняла последнюю попытку сопротивления я.
— Я хорошо разбираюсь в людях, — повторился Росс.
— Тогда почему ты сразу это не решил, — зевнула я так, что челюсть хрустнула, — Зачем нужно было играть в холодного чурбана?
— Не только ты можешь растеряться. Ты ведь, буквально, грубо опрокинула все мои устои.
— Что сделала? — потеряла мысль я.
— Твоих магических способностей не существует, — пояснил Росс и поднялся. Мне показалось, или он действительно погладил меня по волосам, убирая руку со спины? Или просто случайно задел?
— По крайней мере, на моём уровне доступа нет никакой информации о чём-то подобном.
— А какой у тебя уровень? — Я поняла, что ещё немного — и усну сидя, и поспешила лечь на спину, стараясь не беспокоить руку на перевязи — та отзывалась искрами боли при движении и почему-то очень чесалась под повязкой. Коготок, судя по всему, уснула сразу, как только я выпустила её шерсть из пальцев, и теперь размеренно сопела под боком.
— Думаю, это тема для другого разговора, — Росс, судя по звукам, стал вытряхивать спальник. — Будет обидно, если ты заснёшь на полуслове.
— Не засну, — возразила я просто из упрямства, хотя и сама понимала, что разговор действительно лучше продолжить позже.
К сожалению, мне пришлось моргнуть, и я потеряла контроль над ситуацией. Исповедь подкосила меня не меньше, чем схватка и ранение. Открыв глаза, я обнаружила над головой синее дневное небо.
Судя по положению солнца, до полудня оставалось ещё несколько часов.
Росса рядом не было. Коготка тоже.
Всё, случившееся вчера, я помнила ясно — но как будто со стороны, словно всё было не со мной. Или мне просто хотелось переложить ответственность за вчерашние поступки?
Я пошевелила рукой. Предплечье почти не болело, скорее — тянуло, как после интенсивной тренировки.
Медленно сев, я огляделась.
Первым, что бросилось мне в глаза, был ошейник — он лежал на земле, и хаунда в пределах видимости не наблюдалось. Видимо, Коготок натянула поводок, наброшенный на балку фургона, и выскользнула из него.
Просто прекрасно. Технически, хаунд мой, но если попадётся в руки прошлому хозяину — это будет отличным поводом оспорить мои имущественные права. Хорошо ещё, что вчера было достаточно свидетелей…
Вторым в глаза бросились зацепки на тенте фургона. Учитывая, что ткань была зачарованной, повредить её могло только что-то очень острое… Я подняла голову.
И увидела две длинные пушистые лапы, свисающие с крыши фургона.
— Сёрьёзно? — я поднялась, чтобы посмотреть в бессовестные изумрудные глаза. Морда абсолютно расслабленно лежала между лап. Подозреваю, с другой стороны фургона симметрично свисали задние лапы и хвост.
— Тебе так удобно?
Ответом мне было снисходительное, медленное моргание. Смешно было рассчитывать, что пойманная на горячем, она слезет с фургона. Кажется, функции вины в характере этого хаунда не предусмотрено — только обвинение в том, что я прервала её отдых.
Я почесала Коготка, где доставала — чуть выше носа — и отстала от животного. Пусть лежит, где хочет, лишь бы не убегала.
А ведь ещё еды ей нужно добыть.
Я поставила котелок на огонь — надеюсь, Коготок не откажется от каши, — а сама пока решила сбегать к хозяину недавно запримеченной своры. У него точно должны быть или запасы мяса, или информация, где их достать.