Но, согласно навигатору, это не могло быть одно и то же дерево. Он продвинулся через лес, стал ближе к дороге, хотя бы на несколько сотен футов. Он все шел и шел, и даже листья на деревьях начали повторяться, такое у него возникло ощущение, ветки складывались друг над другом в одних и тех же комбинациях. Те же самые вьюнки – он надеялся, что это не ядовитый плющ, – змеились вверх по стволам деревьев. Тот же самый колючий, разлапистый корень торчал на его пути, он дважды угодил пальцем в идеальную ловушку, прежде чем осознал закономерность.
«Закономерность? – подумал он. – Да как может повторяться один тот же кусок этого поганого леса?»
Он смотрел себе под ноги, чтобы не зацепиться за какую-нибудь корягу, периодически поглядывая на экран GPS. Если он смотрел вверх сквозь ветви, пытаясь запомнить местность, у него начинала кружиться голова, он спотыкался, в голове начинало стучать. Почему-то деревья вокруг выглядели как плохая, обработанная фотошопом картинка, как будто кто-то вырезал кусочек изображения и вставил его еще несколько раз, таким образом и создав полный вид.
У него снова потемнело в глазах. Он опять зацепился за этот чертов корень, и полетел на землю. Успев упереться запястьями при падении, он высвободил ногу и перекатился на задницу, с закрытыми глазами наткнувшись спиной на ближайший ствол. Он стукнул кулаком по земле. Если бы он открыл глаза и увидел лишенный коры ствол в четвертый раз, он бы пожалуй и закричал.
Когда он наконец открыл глаза, опасаясь того, что может увидеть, из травы ему неожиданно подмигнуло что-то блестящее. Маленькая ослепительная искра солнечного света отразилась от чего-то, ушедшего в суглинок сразу за пределами его досягаемости, оставив в глазах россыпь черных точек. Конечно, эта вещь была делом рук человеческих; природные объекты так не блестят. Какой-то мусор, наверное. Может, ржавая банка из-под консервов. Может, карта в бутылке, которая выведет их из этого проклятого места.
Отсвет пульсировал, как будто посылал сигнал – мало чем отличаясь от оборудования, прикрепленного к днищу самолета, которое запудрило ему мозги и заставило прилететь сюда. Клэй наклонился вперед и смахнул землю с этой штуки, нежно, как археолог с только что найденной кости. Зеленая стеклянная бутылка, закупоренная. Если на ней когда-либо и была этикетка, то бумага и клей уже давно были уничтожены грязью, снегом, вышедшим из берегов ручьем. Клэй вытащил ее из земли. Бутылка засияла в его пальцах, внутри хлюпала прозрачная жидкость.
За несколько минут отдыха ручьи горячего пота на теле Клэя превратились в ледяные реки. И тут же высохли, став липкими и жесткими, застывшим клейстером покрыв его натруженные мышцы. Мурашки побежали по коже. Кости по всему телу застучали друг об друга. Даже пуховая куртка, которую он натянул, не заставила его перестать дрожать. Он откусил от батончика «Clif», губчатая текстура которого стала какой-то прогорклой, да и сам он отдавал горечью, и с отвращением отбросил.
«На хрен это все». Охваченный любопытством, он откупорил бутылку и принюхался, отшатнувшись, когда едкий запах ударил в нос. В бутылке обязательно должен был быть самогон. В Кентукки в годы сухого закона самогон варили под каждым кустом.
Он сейчас должен был смотреть, как Дилан карабкается по скале (рядом Сильвия строчила бы свои заметки), а не дрожать в одиночестве в этой темнице из деревьев, часами выбиваясь из сил только ради того, чтобы вернуться к машине.
«Да пошло все на хрен». Он поднес бутылку к губам.
Он погонял во рту обжигающую жидкость и проглотил.
Плеть вьюнка, зацепившегося за него, так изогнулась рядом с его ногой, что стала похожа на голову змеи. И вдруг дернулась, как настоящая змея. Он поджал ноги, моргнул изо всех сил, и она стала обычной плетью вьюнка. Он постучал по ней носком ноги.
Прекрасно. Теперь у него еще и видения начались.
Обхватив себя руками, он попытался успокоить бьющую его дрожь. Это все из-за усталости. Должно быть из-за нее. Последние пару ночей он спал урывками – в перерывах между кошмарами и затаскиванием бесчувственного Люка на крутой холм. Не говоря уже о стрессе. Неудивительно, что он начал видеть всякое дерьмо. Вот и все.
В затылке заворочалась боль, предвестница грядущей мигрени. Он решил, что если съест остатки энергетического батончика, это ему поможет, и откусил еще один прогорклый кусочек. Еще один глоток того пойла может успокоить нервы.
И он заглушал застоявшуюся тишину собственным чавканьем и плеском самогона о зубы – эти звуки заполнили его череп – пока у него не заболели челюсти.
Внезапно звуки, которые он издавал, сменились треском чего-то плоского и гладкого по лесной подстилке. Заржала лошадь, звук был таким пронзительным и чуждым, что Клэй едва не выпрыгнул из собственной кожи.
Шум нарастал, становясь все разнообразнее: вопли младенцев, топот ног, скрип плохо закрепленного груза. Затем, перекрывая шум, вразнобой, какофонически зазвучал церковный гимн:
Земля издалече Твою узнала славу,
И черви имя шепчут, что Твое по праву;
О! Разум Твой велик и беспределен,
А наших мыслей ход несовершенен.[2]
Футах в двадцати от него по размякшей от сырости тропе шли люди: женщины в старомодных хлопковых юбках, подолы все в грязи, в чепчиках, туго завязанных под подбородком. Запеленатые младенцы покачивались между деревянных колышков – ножек стульев? – которые торчали из огромных вьюков, привязанных к бокам лошадей. Малыши вопили каждый раз, когда их подбрасывало. Худые мальчики и мужчины шли за лошадьми пешком, некоторые босиком, с мозолистыми и покрытыми синяками ногами, обходя лошадиное дерьмо.
Даже если бы у Клэя не отвалилась челюсть от изумления и он окликнул бы их, в нарастающем шуме голосов его никто не услышал бы. Синапсы его мозга сработали все разом, посылая сигналы по всему телу, как будильник, разрушающий сон.
– Что за фигня? – прошептал он.
Он что, набредил себе целую толпу людей? Он зажмурился, и тер глаза до тех пор, пока под веками не расцвели белые пятна. Но когда он открыл их, видение никуда не делось.
Люди бодро продолжали петь гимн, счастливыми и громкими голосами:
Позволь мне самый скромный уголок
В дому Твоем занять, о Царь Небесный,
И не покину больше Твой чертог
Я ради бренной славы бесполезной.
Руки Клэя покрылись мурашками. На четвереньках он подкрался ближе к тропе, не обращая внимания на шипы, вонзающиеся в его ладони, на коварные щупальца ядовитого плюща, которые капали своим соком на складки его кожи. Бутылку он засунул за пояс, и она поблескивала у него на боку.
Один человек пел громче остальных, с большим чувством. Брюки на нем были безупречны, ни следа грязи, пятнавшей одежду всех остальных. На ботинках – блестящие пряжки. Остальные носили лохмотья, подолы обтрепаны, швы вот-вот разойдутся, локти и колени протерты, этот же человек, казалось, только что вышел от портного. Он держал потрепанную Библию в кожаном переплете, и упрашивал остальных петь громче.
– Пойте, во славу Божью, – кричал он. – Мы почти в земле обетованной!
Клэй прятался в деревьях, натянутый, как струна – словно бы стоит ему хоть пальцем пошевелить, как люди перепугаются насмерть и исчезнут.
Бесконечная вереница людей с усталыми, жесткими лицами проходила перед ним по тропе. Мужчина с Библией встал на обочине, между двумя деревьями, пытаясь поддерживать в людях боевой дух. Раскапризничавшегося ребенка он успокоил одним прикосновением.
– Я знаю, ты устал до мозга костей, – сказал он. – Но ничего, что того стоит, легко не дается, и скоро ты будешь вознагражден.
Если бы Клэй поднялся и сделал всего шагов пять, он мог бы протянуть руку и коснуться этого человека, почувствовать шершавую текстуру его одежды.
– Да я, блин, с ума тут схожу походу, – прошептал Клэй.
Мужчина светился. Его окружала аура – светлое облако чистого солнечного света. Хотя Клэй и стоял в тени под деревом, если он слишком долго не сводил взгляда с мужчины, глаза начинало жечь, и текли слезы. Он так и не мог понять, откуда здесь взялся этот караван, голова болела все сильнее. Казалось, его мозг распухает внутри черепа.
«Это должна быть какая-то историческая реконструкция, – решил он, – какое-то сообщество в Ливингстоне, люди, которые любят наряжаться в старинную одежду по какой-нибудь охренительно тупой причине – развеять скуку, заняться чем-то, кроме просмотра телевизора, поездок в Волмарт или забоя скота, или чего-то еще, чем люди заполняют время в перерывах между бросанием палок».
Но откуда взялась тропа? Он сверился с навигатором, тот не показал ничего похожего не то что на тропу, но даже на длинное прямое пустое пространство между деревьями. Вот же блин. Машинка действительно сломалась, судя по всему. Он разбил бы эту херню на куски, если бы не был так захвачен зрелищем проходящего мимо каравана.
Наконец последняя лошадь протрусила мимо того места, где стоял на коленях Клэй. Человек с Библией похлопал по широкому плечу человека, который замыкал процессию.
– Пойду вперед опять, – сказал он. – Остерегайтесь стрел и топоров из-за деревьев.
И поспешил через покачивающийся на ходу караван.
Клэй рискнул пошевелиться. Он расслабил руку, в которой держал остатки энергетического батончика, и тот упал в кусты – след своего пребывания здесь, который так и не обнаружат спасатели несколько месяцев спустя. Он стоял, затаив дыхание, с рюкзаком на спине, покрываясь потом под курткой. Дотекая до бутылки у него на бедре, пот испарялся. Он старался моргать как можно реже, какая-то часть его сознания так до конца и не прониклась предположением о играх реконструкторов – язвы и мозоли на ногах путешественников, налет грязи на их одежде и сумках были слишком настоящими. Глядя строго на камень, торчащий из утрамбованной земли, он пробрался между деревьями и вышел на тропу, тут же вступив в лошадиное дерьмо.