– Люк? – спросила Дилан. Она потрясла его за плечо, вперед-назад, и группа там, среди деревьев, заплясала тоже, но Люк не повернул головы. Он проглотил те кусочки, что все-таки поднялись из желудка, и крепко сжал ее руку.
– Он весь день так делает, время от времени, – сказала Сильвия. – Я думаю, ему становится хуже. Я записывала время – сначала приступы происходили спорадично, но они происходят все чаще. Иногда кажется, что он что-то шепчет, но я никак не могу понять, что именно. И к тому времени, когда он выходит из этого состояния, то говорит, что не помнит.
Он помнил, но не хотел произносить это вслух. Не хотел еще больше беспокоить остальных. Не хотел предоставлять им еще больше доказательств того, что рассудок покидает его.
Пальцы Дилан крепче сжали его. Он не отвел взгляда.
– Пару раз он звал Слэйда, – продолжала Сильвия. – Один раз даже попытался встать и пойти к деревьям. Я полагаю, он думает, что видит Слэйда, и пытается поймать его.
Слэйд был там, и Люк пытался подойти к нему – он помнил об этом, пожертвовал всем, что мог бы запомнить за последние пять часов, чтобы сохранить это воспоминание, приберечь его на будущее.
Он видел Слэйда. Его пес сидел, тяжело дыша, прямо за деревьями.
Но это был не Слэйд.
Не на самом деле.
Это был какой-то трюк, который выкинул его разум – или это место, в этом вопросе ясности не было.
Но теперь между деревьями как мираж стояли они. Они вроде и были там, и не были. Женщина в испачканном платье и с окровавленным ртом. Мужчина, мокрый насквозь, с него едва ли не лило, огонь лизал его штанины, пламя так и не разгоралось, не поднималось выше по шерстяной ткани. Двое мужчин с темными дырами на лицах вместо глаз. Подростки с изможденными лицами и умоляющими взглядами.
Люк не был уверен, были ли они порождением его поврежденного разума или чем-то другим. Но он нутром чуял – так или иначе, их нужно удерживать там, где они находятся, хотя бы пригвождая взглядом.
С краю стоял мужчина в грифельно-сером пальто, испачканном пеплом, и пуговицы его блестели так же, как зубы, обнаженные в голодной ухмылке.
Октябрь 1861
Река бурлила перед ними.
Им пришлось выйти из боя за лагерь при Уайлдкэт [4]. Генерал Золликофер приказал офицеру, оставшемуся следующим старшим по званию, удерживать текущие позиции, пока он и группа солдат двинулись в глубь леса, прямо на север, огибая лагерь, откуда они только что отступили, ведя с собой пленных солдат Союза. Если бы только его люди прибыли на день раньше, сейчас бы они втрое превосходили противника числом. Но их задержала дорога – они тащились, по самые оси увязая в грязи, и это дало врагу время подтянуть подкрепление, вот оно и подняло свои уродливые головы.
Но он получил то, что ему было нужно: семь дрожащих, худых мальчишек в форме Союза, связанных между собой веревкой, обмотанной вокруг их талии и запястий.
Они проскользнули мимо вражеского лагеря, пленники даже не пискнули, они были слишком юны, чтобы рискнуть пожертвовать собой, этих мальчиков слишком хорошо обучили быть послушными, иначе они своего не получали.
Теперь юноши и те, кто их пленил, стояли на берегу разлившейся реки Роккасл. Пока солдаты генерала привязывали юных пленников к лошадям, как тюки, надеясь, что они выживут в волнах голодной реки, взошла луна – почти полная. Похожая на прищепки на веревке цепочка людей вошла в реку. Они переправились, и конфедераты освободили юношей.
Даже генерал не знал, куда они едут. Он бродил со своими людьми и лошадьми по лесам Кентукки в поисках уединенного места. Он узнает его, когда найдет. Его люди следовали за командиром, крупы лошадей покачивались между тесно натыканными деревьями, чавкая копытами по грязи. Генерал ехал во главе отряда; посреди чашеобразной долины – единственном свободном от массивных стволов месте – он остановился и спешился.
Вот оно, место, которое он искал.
Ему шепнул это на ухо глубокий, сильный голос – и это был вовсе не внутренний голос генерала. Маленькая рука потянула его за обшлаг рукава, увлекая вперед. Он нарисовал дорожкой пороха большой круг на дне долины. Его инструкции были просты: пленники из Союза встают в центр круга. Он поджег дорожку пороха, выше человеческого роста взметнулись языки пламени. Огонь вцепился в рваные штаны пленников, а вскоре пожрал и их кожу и плоть. Приглушенное заклинание, темная молитва об успехе Конфедерации, изливавшиеся из уст генерала, потерялись за их криками.
Но земля еще не насытилась.
Пламя продолжало распространяться, щекоча землю, пока не ухватило за лодыжки солдат Конфедерации, которым не хватило времени или мозгов запрыгнуть на своих лошадей до того, как они, обезумев от ужаса, скроются в лесу – лишь копыта мелькнут.
Вскоре их крики также донеслись до голых ветвей деревьев, и все, что осталось от ночных событий к утру – лишь тонкий круг пепла на дне долины.
11 марта 2019
Клэй сосредоточился на колеях и лужах грязной тропы. Купы деревьев повторялись, сшиваясь друг с другом, как оптическая иллюзия, на них были даже те же самые листья. Если он шел, опустив голову вниз, не обращая внимания на сумасшедшие деревья, его не тошнило и он не рисковал настолько утратить чувство направления, чтобы рухнуть лицом вперед. Участки колеи тоже повторялись, но неизменный коричневый цвет утрамбованной грязи сглаживал этот момент. Мир не начинал вращаться вокруг него, если он просто смотрел на землю.
Тем не менее у него кружилась голова – как это бывает на аттракционах из репертуара бродячих цирков, когда светящаяся труба вращается вокруг платформы, где вы находитесь, но ваш мозг считает, что движетесь именно вы, заставляя всем телом податься в сторону – и именно это Клэй и делал, идя по тропе. Когда он поднял голову, пытаясь отследить, насколько он продвинулся, извивается ли тропа перед ним или он в итоге все же добрался до места, где она начинается, голова у него так закружилась, что он пошатнулся, и ему пришлось на мгновение остановиться и закрыть глаза.
Должно быть, он слишком приналег на самогон. Бутылка шлепала его по боку, уже набив синяк на бедре. Он посасывал воду из бутылки в рюкзаке, чтобы разбавить алкоголь в желудке.
– К черту это место, – прошептал он, ожидая, пока голова перестанет идти кругом.
Клэй глянул через плечо. Каждый раз, когда он это делал, перед ним представал один и тот же вид. Последняя лошадь в караване, казалось, вообще не уменьшалась. Стук подков лошади раскатывался над тропой, ее копыта шлепали по грязи, но Клэю пришла в голову безумная мысль, что она топчется на месте, как будто животное находится на какой-то невидимой беговой дорожке.
Женщина так и держала своего обмякшего ребенка – иногда он слышал, как она воркует, ее шепот звучал одновременно мягко и резко. Несмотря на то, что Клэй двигался от нее, ее лицо теперь стало видно четче. Темное кольцо вокруг ее рта было скользкой кровью, ужасающей пародией на раскраску клоуна. Теперь ее было невозможно спутать ни с чем другим. Она слизала кровь, насколько смогла дотянуться языком.
Достало. Он сделал еще один глоток бормотухи, горькой и обжигающей. Если у него были видения, причиной их являлись самогон или истощение? Или, может быть, обезвоживание? С тем же успехом он мог быть просто пьян. По крайней мере, у него перестает давить в груди, а бесконечный поток мыслей превращается в белый шум.
У Клэя болела каждая мышца, от подошв ног до стиснутых челюстей.
Гимн общины звенел в воздухе, мелодия повторялась снова и снова.
«Да сколько, блин, куплетов в этой песне?» – задумался Клэй, закрыв уши руками.
Когда он обернулся снова, женщина опять склонилась над ребенком. Она подняла голову и уставилась прямо на Клэя, рот измазан в свежей крови. Ухмыльнулась, ее желтые зубы опять окрасились чем-то темным. Из них торчали вроде бы куски плоти, и желудок Клэя взбунтовался.
Пес рядом с ней на тропе – с длинной серо-черной шерстью, на взгляд Клэя, не слишком отличавшийся от Слэйда, – выгрызал мясо с какой-то кости, сухожилия трещали на испачканных темным и влажных, как у женщины, зубах. Клэй отвернулся. Он не хотел знать, что грызет пес.
При мимолетном взгляде ему показалось, что это отрубленная ниже колена человеческая нога. Пес дернул за мышцу, и один из концов кости шевельнулся так, словно это была лодыжка. Батончик «Clif» решительно поднялся по пищеводу Клэя – он был уверен, что увидел ногти на ногах, – и он, пошатываясь, развернулся к обочине, чтобы блевать туда.
Аккомпанируя его спазмам, в воздухе по-прежнему звучал гимн:
Взгляни, что Он претерпевает,
Как на кресте за нас страдает!
Нам должно дар Его принять,
Тогда спасет нас благодать.
Что-то маленькое быстро вылетело из-за деревьев и приземлилось в центре лужи его блевотины, забрызгав ботинки Клэя. Какое-то оружие – стрела? Дротик? На одном из его концов торчали перья. Он сплюнул, горький вкус рвоты наполнял рот, и он сделал пару глотков воды через соломинку, прополоскал рот теплой жидкостью. Он присел, чтобы рассмотреть вещь, потрогать ее. Чтобы убедиться, что она и впрямь существует.
Разряд статики уколол его протянутый палец. Вещица, торчавшая из лужи рвоты, издала низкий и ровный электрический гул. Экран GPS в его другой руке пошел серыми хлопьями помех, а батарея вспыхнула ярким пламенем, обожгла руку Клэя, и он уронил ее на землю, плавящийся пластик пузырился, как лава.
– Какого хрена, какого хрена, – бормотал он, хватая ртом воздух.
Он отдернул палец, не смея прикоснуться к оружию – что, если оно ударит его током, и он упадет замертво, прямо здесь и сейчас, на этой бесконечной тропе с собакой, грызущей ногу, и женщиной с этим ее мертвым ребенком и кровавой ухмылкой. Ее воркование едва доносилось до его слуха, фальшивая нежная нота в бодрой мелодии гимна. В этот момент она как раз слизывала с губ свежую кровь, и у него мурашки побежали по коже.