Люк и Клэй так и пыхтели позади нее.
– Ты что-то сказала? – переспросил Клэй, но его вопрос повис в воздухе.
Точка света с ее ножа поползла вверх по насыпи. Дилан отпихнула лесной мусор дрожащей рукой. Из ботинка выходила слишком тонкая нога, обтянутая джинсовой тканью, а та в свою очередь переходила в футболку, плоско лежавшую на земле. Крошечный луч не мог осветить все сразу, поэтому Дилан собирала этот труп как пазл, в пятно света попадало по одному кусочку за раз: темная кровь на хлопчатобумажном носке; золотая заклепка на джинсах; глубоко запавшая щека на черепе, усеянная бледными веснушками. Большие, стеклянные глаза тоже глубоко ушли в орбиты, один из них все еще был устремлен на голые ветви дерева над ним, второй уставился прямо на Дилан. Высохшие губы вздернулись, обнажив жемчужные зубы, десны усохли, в них, розовых, липких и твердых, как вяленое мясо, виднелись даже корни зубов. Из шеи нескончаемым потоком лилась кровь, ее уже натекло больше, чем могло уместиться в этих иссохших останках. Под яркой ветровкой собралась лужа, слишком большая, чтобы даже земля могла впитать ее целиком.
– Что за хрень, – прошептала она. Желудок забурлил.
Она приподнялась, собираясь перенести вес на ноги и убежать, потянулась, чтобы ухватиться за что-нибудь, и снова задела что-то очень холодное. Наставив туда луч, Дилан обнаружила еще одного мертвеца, кровь текла из его тонких, иссохших запястий. Маленький шар света улегся на ладонь подростка. Ручей крови стекал по его рукам, заполняя линии на ладони, линия жизни из-за этого казалась выгравированной на коже. В крови, как маленькая лодочка, плавал прилипший лист. Дилан застыла, стараясь не обращать внимания на горячую влагу, медленно пропитывающую ее штаны на коленях, на заднице, обволакивающую руки, каждую часть ее тела, которая касалась земли.
Крик застрял у нее в горле. Кружок света прыгал по земле, и в нем обнаруживались все новые и новые тела, всего пять по краю впадины, окружавшие ее, как барьер. Из каждого из них лилась кровь – из запястий, шеи, из-под коленей или с внутренней стороны бедер, везде, где артерии проходили близко к коже. Крови было слишком много. Она лилась водопадом. Ее ботинки уже полностью скрылись в ней, красное поднималось вокруг ее лодыжек, как поток в наводнение, брызгая и выплевывая пузыри, как будто сама земля кипела.
Как будто она всасывала кровь, прихлебывая и плескаясь.
Тонкий луч света метался, ища сухое место, прореху между телами, через которую она могла бы пролезть. Луч скользил по этим телам, которые было уже не опознать, лица выглядели молодо, хотя кожа усохла до костей, обтянув черепа, одеты мертвецы были дико, словно косплеили лыжников восьмидесятых, собравшихся на дешевой базе, из тех, где тебе дают койку и завтрак, – а тут им выдали футов по шесть сырой земли, и вот они все растянулись у ее ног. Запах меди наполнил ее ноздри, как будто она стояла на горе мелких монет. Кровь запульсировала и в ее шее и запястьях, везде, откуда хлестала кровь призраков, как будто желая смешаться с ней.
В поисках выхода Дилан пошлепала по крови, лужа на глазах превращалась в озеро, кровь перелилась через верх ботинок, ошпарила ногу, впиталась в носки, как горячее масло, шипящее вокруг бекона. В тот момент, когда она решила, что выбора нет, придется похрустеть ботинками по рукам трупов, шарик света от фонарика упал на шестое тело. Луч упал прямо на лицо Сильвии, зарождающийся крик обжег грудь Дилан, но она сдержала его.
Если бы не толстовка с логотипом Университета Кентукки, безвольно свисающая с трупа, Дилан не узнала бы ее. Остатки кожи были фиолетово-зеленого цвета, они уже гнили, отслаивались от костей, как на хорошо прожаренных ребрышках. Ее волосы рассыпались по земле за спиной, как нимб, темно-красные от крови. Дилан провела фонариком дальше и уперлась им во вмятину на икре Сильвии, след от ее собственного ботинка – она ударилась о труп подруги, когда падала.
И тело пришло вот в такое состояние всего за день, прошедший с момента, когда Сильвия пропала?
Да как такое возможно?
Тела источали неожиданно мощную вонь разложения, словно в распадке лежала тысяча переваренных яиц, и она смешивалась с горьким металлическим запахом, исходившим от озера крови. Дилан вырвало, сгустки прозрачной желчи упали в продолжающуюся подниматься лужу. Теперь кровь доходила ей до середины икры, пропитывала ткань брюк, выбрасывала вверх к колену крохотные алые щупальца. Ботинки Дилан стали как ведра, носки – как губки. Она словно варилась в горячей крови, на нежной коже ног вспухали волдыри и рубцы, наполняясь жидкостью. Кровь хлынула мощным быстрым потоком, угрожая снова сбить ее с ног, но Дилан застыла на месте, колесики в ее голове крутились бешено, но вхолостую.
Как всего за одну ночь плоть Сильвии могла разложиться почти полностью, до самых костей?
Кому принадлежат остальные тела?
Да что это за место такое?
Дилан провела лучом света по останкам Сильвии. На нижней части корпуса плоть истаяла до самых костей, обнажив грудную клетку, полную набухших, гниющих органов, но тут тело Сильвии скрылось в крови – уровень ее поднимался, так поднимается вода в наполняемой ванне – и со своей позеленевшей кожей на лбу Сильвия теперь выглядела как Офелия, которую выловили из ручья не сразу, а пару месяцев спустя.
Красное захлестнуло кончик веснушчатого носа Сильвии, да и самой Дилан кровь доходила уже до колен, и только тогда она начала шевелиться. Она принялась пробираться сквозь бурлящую жидкость, горячую и густую. Что там хрустит под ногами – ветки или кости – точно узнать было нельзя.
Она добралась до края ложбины, высоко поднимая ноги, и сосредоточилась на собственном спасении. Кусок грязи, на который она уперлась ногой, выломился из склона, заскользил вниз, увлекая за собой и ногу Дилан. Волны крови били по ее бедрам, словно пытаясь опрокинуть ее, и сделать с ней то же самое, что они уже проделали с Сильвией. Она завопила, яростно и пронзительно. Рванулась вперед и вверх, мокрая почва расплющивалась под ее руками, и вот Дилан достигла края склона и выкатилась на землю, которую можно было считать твердой.
Озеро начало мелеть, луч фонарика больше не выхватывал из темноты кровавые волны.
– Что там у тебя? – закричал Люк, безликий голос в темноте.
Дилан, не в силах встать, завела руку за спину и посветила вверх. Клэй и Люк брели к ней, дыхание с хрипом вырывалось из их легких, ногами и руками они отбивались от леса.
– Она… – Дилан всхлипнула. Пот смешался со слезами. Внезапно все ее тело охватила боль. Кровь, липкая, как патока, уже свернулась на ее одежде.
– Ты в порядке? – спросил Клэй. – Что случилось? Ты ранена, это твоя кровь?
– Я в порядке, – сказала она хрипло, в горле першило, слезы лились потоком, как и кровь позади нее. Пока она металась, волдыри на ногах лопнули, и кровь, все еще плескавшаяся в ботинках, вонзилась во вскрывшиеся нарывы острыми зубами.
Фонарик на конце рукояти ножа Дилан мигнул и погас. Тьма окружила их; даже отблески пламени, плясавшего в их лагере, не доходили сюда.
Может, она случайно выключила его, когда перекладывала нож в руке? Пытаясь найти на мозолистой ладони сухое место, и взяться за нож именно им, чтобы тот не выскользнул из нее. Снова и снова Дилан давила на кнопку включения фонарика. Ничего. Он так и остался мертвым. Темнота сжимала грудь, словно тисками.
– Что ты видела? – спросил Люк. – Они перед нами?
– Я видела… – начала она. Лицо Сильвии всплыло перед ее внутренним взором, глаза широко распахнуты, капли горячей крови дрожат на ресницах. Дилан выдвинула лезвие ножа и направила его в ту сторону, где, как она думала, находится Клэй. – Что ты сделал с ней?
– О чем ты говоришь? – ответил он.
Она передвинула руку с ножом в сторону голоса.
– Ты знаешь, тварь, о чем я говорю. О Сильвии.
Она наставила фонарик на кровавую баню у себя под ногами и нажала кнопку еще раз. На этот раз тот выдал луч света, слабый и тусклый. И все, что осталось от лица Сильвии, оказалось в этом идеальном круге, кровь стекала по ее лицу неровными дорожками, как пот.
Руки Клэя разжались и повисли вдоль тела. Люк всем своим весом рухнул на землю.
– Дерьмо, – произнес Клэй.
1982, начало лета
Все, чем можно было бы заняться в Ливингстоне – это свалить из него.
Скука стала своей в доску в компании Марка и его друзей. Из крошечного продуктового магазинчика, по которому они придумали было слоняться без дела, их выгоняли. В хозяйственном магазине продавец ходил за ними по пятам, не давая возможности отколоть какую-нибудь шутку. А в маленькие бутики для взрослых, выстроившиеся вдоль Мэйн-стрит, их и вовсе не пускали – да они и сами не хотели толкаться около пыльных стеллажей с фетровыми шляпами и винтажными костюмами, от которых пахло молью. Они устали смотреть MTV в пыльных подвалах на обитых вельветом диванах.
Но один уголок Ливингстона все же оставался неисследованным, было местечко, при упоминании которого у них мурашки бежали по коже даже сейчас, когда им всем уже стукнуло пятнадцать. Лес за Мэйн-стрит. От старших братьев и сестер, от бездетных и неженатых дядей они слышали бесчисленные истории о привидениях, водящихся там, – всегда перемежающиеся хмыканьем. Но зерно истины в этих историях должно было иметься – иначе почему родители, стоило им предложить сходить туда в поход, начинали юлить и меняли тему?
Когда они заворачивали ящик пива в одеяло и привязывали его к задней части велосипеда Тома, когда они бросали велосипеды в кучу прямо за деревьями и уходили прочь от города, смутные обрывки одних и тех же историй крутились у них в головах: «Знаешь лес, что начинается сразу за почтой? Он полон призраков, из тех, что поедают маленьких детей. Войдешь туда – и прежним уже не выйдешь. Если вообще оттуда выйдешь. Один мой старый школьный приятель пошел туда на оленя, ну он думал, они должны водиться там. Вернулся он без ружья, седой, и никогда не рассказывал, что там произошло».