Мужчина выпустил одну из лодыжек женщины. Освободившейся рукой достал из-за пояса топор.
Люк ахнул, сидевшая рядом Дилан вся сжалась при мысли, что это вышло у Люка слишком громко и мужчина услышит его даже сквозь крики своей жертвы. В животе забурлило. Дилан стиснула нож, ожидая, что мужчина повернется к ним и двинется к своим новым жертвам.
Одной рукой он потащил женщину – она продолжала вопить – к костру. Взметнулись языки пламени. Дилан закрыла глаза и зажала их ладонями. Раздался глухой, влажный, чавкающий звук. А потом еще – и еще. Женский крик заметался между деревьями.
А потом перестал.
Огонь шипел, как будто пожирая что-то. В запахе дыма появились новые нотки. Нотки, которые Дилан не хотела узнавать, хотя они были хорошо ей знакомы – смесь запахов серы, древесного угля и мяса.
Время шло. Дилан сглотнула горечь, наполнявшую ее рот.
– Что там происходит? – шепотом спросила она. – Я не могу смотреть на это.
– Он вернулся в дом, – ответил Люк. – Сидит там тихо, наружу не выходит.
Дилан отняла руки от лица и открыла глаза.
Если бы не глубокие дорожки, тянувшиеся по влажной земле прямиком к костру, открывшийся ей вид казался бы сошедшим со старинной картины. Она знала, что увидит в костре, и не могла заставить себя посмотреть на него. Вокруг было тихо.
По привычке, которую она принесла с собой из того мира, который покинула меньше недели назад, Дилан вытащила телефон из кармана. В правом верхнем углу горело сердитым красным предупреждение о низком заряде батареи. Рядом с ним – маленький символ самолета. Она выключила этот режим, и вместо самолетика появился пустой треугольник – сети нет.
– Что ты делаешь? – спросил Люк. – Поймала сеть какую-нибудь?
– Нет, – ответила она. – Я сейчас сниму это.
Она включила камеру, не обращая внимания на предупреждение о низком заряде, и наставила ее на домик, которого здесь не могло быть. Но на экране строение не появилось. Исчезло все, что они видели перед собой – и дом, и костер. В объективе с трудом можно было различить только склон скалы.
«Попробуйте ночной режим», – предложил телефон.
– Боже мой, – сказала она.
– Что? Что ты видишь?
– Ничего. Глянь, – прошептала она, поворачивая экран к Люку.
– Я ничего не вижу. Выглядит как черный экран. Как будто ты загородила объектив.
– Так и есть, – сказала она. Телефон заплясал в ее дрожащей руке. – Это все не реально. На самом деле там ничего нет.
– О чем ты говоришь? Это все прямо перед нами. Мы оба видели, что произошло.
– Я знаю, но на в моей камере этого не видно. Должно быть, это – я не знаю – какая-то галлюцинация, только мы оба ее видим.
– И после вот этого всего, что мы только что видели, ты думаешь, что это – галлюцинация?
– Галлюцинация, призрак, назови, блин, как хочешь, на самом деле ничего этого нет, – сказала она. – Схожу-ка проверю.
Она перенесла вес своего тела обратно на пятки. Все то же притяжение, которое влекло ее к стене, которое заставило ее подняться на шестьдесят футов по коварному, скользкому граниту даже без веревки, снова начало действовать на нее. Будто бы дружелюбная рука подталкивала ее в спину, приглашая выйти из-за деревьев и постучать в дверь хижины.
– Что? – прошипел Люк. – Куда? Не оставляй меня здесь!
Но она уже вышла на открытое место. Справа Дилан покусывал жар пламени, оставляя левую сторону туловища мерзнуть и дрожать. Когда она ступила в выжженный круг, пламя внезапно разгорелось сильнее, словно заманивая ее, пытаясь заставить повернуться и посмотреть прямо на то, что оно пожирало. Она кралась вперед, держа телефон перед лицом, и надеясь, что с его помощью сможет увидеть призрачные хлебные крошки, которые выведут их вон из долины, вверх по холму к машине. Экран оставался темным. Объектив улавливал только безлунную ночь вокруг. Перед домом Дилан остановилась, задыхаясь от предвкушения, словно заглянула на ужин к друзьям. Дверь и толстые, неровные бревна проема, со шрамами от вгрызавшейся в них ручной пилы, на экране никак не отображалась.
Она протянула руку. Потерла ее кончиками пальцев, ощущения категорически отрицали то, что она видела на экране. Дилан отдернула пальцы – из большого торчала тонкая деревянная щепка.
Она развернулась лицом к лагерю.
Появились темно-серые контуры – их палатки, выстроившиеся в ряд, кострище – бревно, которое они жгли сегодня, превратилось в угли. Она опустила телефон, и все исчезло.
– Что за черт, – прошептала она.
У нее за спиной заскрипели петли, она обернулась на звук. В открывшейся двери стоял мужчина.
Он оскалился и потянулся за клинком.
13 марта 2019
Люк стоял за деревьями. Конечности его пульсировали от боли. Он крикнул Дилан, чтобы она возвращалась – настолько громко, насколько ему хватило духу. Он вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что там происходит, через загораживающие обзор стволы. Когда Дилан подошла к домику, один из них полностью скрыл ее от взгляда Люка.
– Дилан, да что такое, – тихо, с силой прошипел он. Перенес вес на раненную ногу, икра взорвалась болью. – Что за херню ты творишь? Давай выбираться отсюда.
Словно в ответ на его слова Дилан выскочила из хижины, длинные худощавые ноги понесли ее в дальний конец долины. Из-за черных силуэтов деревьев – они заблюривали ему обзор – появился мужчина. Хотя Дилан бежала со всех ног, а мужчина двигался словно в замедленной съемке, он все время находился прямо у нее за спиной, как будто она бежала на месте. Он легко сокращал расстояние между ними – шаги у него были огромные. Но Дилан все равно оставалась вне досягаемости – к его недоумению и ужасу, на ней не было длинной юбки, которую он мог прижать сапогом.
– Черт возьми, – прошептал Люк.
Дилан и мужчина покинули круг, освещенный пламенем костра, и исчезли во мраке, Люк всем телом подался, пытаясь увидеть, несмотря на перекрывающие обзор деревья, что же там происходит. Потрескивал огонь. Они словно вышли за край карты. До ушей Люка не доносилось ни фырканья, взлетающего к небу, ни криков, разносящихся по лесу, ни треска и хруста в кустах, через которые кто-то ломится.
И что ему делать теперь? При каждом движении его пронзала боль, заставляя застыть на месте.
И все же Люк попытался подняться. Словно тысячи ножей впились в разбухшую, натянутую кожу на его ноге, будто бы пытаясь проткнуть наполненный водой шар. Уколы боли поползли вверх до самого бедра, один из невидимых ножей вонзился даже в изгиб, где нога соединялась с пахом. Опухоль продолжала подниматься. Вскоре она доберется до живота, вгрызется в грудь, пожрет сердце. При мысли об этом сердце Люка пропустило удар.
Он уперся здоровой рукой в ствол позади себя, пытаясь в то же время удержать равновесие на рабочей ноге. Но нога скользнула по мягкой земле, и острая кора вспорола его ладонь.
По-прежнему не было слышно криков Дилан, земля словно бы просто проглотила их обоих, едва они покинули круг света от костра – по крайней мере не было ни единого признака, который указывал бы на обратное. Люк подался вперед, с болезненным стоном перевернулся на живот и пополз. Здоровой рукой он цеплялся за корни и колючие плети вьюнков, рабочей ногой упирался в глинистую почву и толкал себя, больная рука и нога волочились по земле, по всему телу нервы передавали предупреждающие сигналы в мозг, стреляя короткими вспышками боли.
Он добрался до края леса, и смог увидеть всю картину происходящего целиком. Шипел костер, все еще переваривающий свою добычу. Открытым ртом, полным теней, зияла распахнутая дверь домика.
– Дилан, – позвал он, хватая воздух ртом в паузах между словами, – где ты? Ты меня слышишь?
Не получив ответа, он пополз вперед. Люк держался за самыми крайними деревьями, обрамляющими полянку, не желая выставлять свое уязвимое тело под свет костра, подносить себя в подарок маньяку. Хотя, может, так было бы лучше. По крайней мере, это прекратило бы его страдания.
Полураздавленный, все еще дергающийся жук может хотеть, чтобы на него наступили.
Повязка цеплялась за кусты и плети вьюнка, собирая в себя шипы, наверняка ядовитые – и ему скорее всего еще предстояло пожалеть об этом, – растрепываясь и разматываясь. Запястье здоровой руки подвернулось под весом его тела. Боли он почти не почувствовал – его нога, ударившись о землю, исторгла волну гораздо более сильных ощущений, в нее словно бы втыкались – и пытались прорваться наружу – сотни ножей, ее как будто охватил огонь, который заставил вскипеть все, что находилось под посиневшей кожей. Каждую секунду Люк ожидал, что напорется вздутой кожей на колючку или камень, и она лопнет, как воздушный шарик. Ему не хотелось видеть, что именно из него хлынет. Подсознание рисовало образ густой черной смолы.
В конце концов удача улыбнулась ему – Люк нащупал на земле прочную и крепкую ветку. Она была наполовину закопана в землю, он вытащил ее. Оттолкнувшись, поднялся, палка чуть прогнулась под его весом, пока он старательно подтаскивал под себя рабочую ногу. И вот, встав, он, двинулся к хижине, пошатываясь, используя ветку как импровизированный костыль, собирая на ходу все листья с земли пальцами опухшей ноги.
Он доковылял до дальнего края домика, до того места, где скрылись Дилан и мужчина. Люк двигался почти как тот, неуклюжими шагами, глухой стук ветки, затем прыжок – и с той же решимостью. Но Люк хотел спасти девушку, а не покончить с ней, не бросить ее в костер, который зашипел и заревел при его приближении.
Огонь внезапно разгорелся. Принялся плеваться искрами, они пролетали так близко от Люка, что обжигали ему шею. Черный силуэт, в котором лишь угадывались контуры человеческого тела лицом вверх, лежал поперек костра. Землю вокруг усеивали опаленные клочки белой ткани – обрывки юбки с черной каймой. Вонь горящих волос достигла ноздрей Люка, и если бы желудок не был уже пуст, его могло бы стошнить. Он стал дышать ртом, чтобы не чувствовать запаха, но все равно ощущал в гортани этот привкус – горький, сухой вкус угля.