При том что учреждения, в которых работала Прасковья в советское время, вроде бы ничего не производили, следовательно, никаких успехов у них не было, на их стенах висело некоторое количество вымпелов за победу в соцсоревновании. Начальник тех древних контор естественным образом переквалифицировался в хозяина таксопарка, но вымпелы оставил, украсил ими диспетчерскую, будто в напоминание Прасковье об их долгой совместной так называемой работе, о ежедневных встречах под крышей скрипучих темных помещений, заставленных стеллажами. За почти тридцать лет работы в такси Прасковья не увидела его ни разу и даже имя забыла. Для нее он был теперь только это небольшое помещение с огромным незашторенным окном, батареями парового отопления, широким подоконником, где стояли пыльные дикие герани и алоэ, настолько одичавшие и мощные, что выглядели мускулистыми.
Если утром и днем Прасковья глядела в окно диспетчерской с таким чувством, будто смотрит внутрь некой диорамы, то ночью ощущала себя рыбкой в аквариуме, но дискомфорта у нее это не вызывало – наоборот, было нечто уютное в этом дежурстве под неоновыми лампами нежилого света, среди стен, сверху покрытых известью, а снизу – синей масляной краской. Ей даже приятно было думать, что кто-то, проезжая или проходя мимо, смотрит на светящееся в облицованной кирпичом стене окно, видит только лампы на потолке, пытается представить работающих в комнате людей, а Прасковья остается за играми этого воображения, занимается тут обычными делами: сидит за телефоном, пьет чай, ест, дремлет, смотрит телевизор, моментами чувствует себя так, что лучше и не нужно.
Звонили в «Пятидесяточку» не часто, можно даже сказать, очень редко. В праздники почему-то реже, чем в будни. По ночам чаще хотели куда-нибудь доехать, но ни разу за три десятка лет не доверили поездку до вокзала в Екатеринбурге и аэропорта «Кольцово». У Прасковьи была уйма времени на то, чтобы потреблять различный современный контент, вырабатывая терпимость к нему, готовя себя к следующей мути, чтобы переосмыслить из нее что-нибудь забавное. Довольно продолжительное время она пыталась представить, что будет, если прислонить супергероику к российским реалиям, поскольку подросло поколение, воспитанное на популярных цветных героях, еще несколько поколений подрастало следом, и для них истории про сверхлюдей были почти как сказка «Колобок». Прасковья задумывалась, ругала себя: скорее всего, двигаться в направлении всех этих так называемых вселенных Марвела, ДиСи и других было пустой затеей, вселенные медленно, но верно пожирали себя сами, расширялись, перезапускались, кроссоверились и спиноффились, чтобы сохранить актуальность, но именно поэтому с этих вселенных облетала штукатурка, косметические усилия, произведенные на лицах вселенных, лезли в глаза, как ботокс. Казалось бы, забудь, думай о чем-нибудь другом, но верно пойманная, однако неверно трактуемая идея, что у людей могут быть необычные способности, очень привлекала Прасковью, тем более это было правдой. Каждый человек обладал несколькими необычными способностями, только подчас не подозревал об этом или воспринимал их как должное. Умение проживать на ту зарплату, которую платили, на ту пенсию, которую давало государство, не замечать, что смерть всегда рядом, – уж что могло быть незаменимей, чем такие способности, а меж тем окружающие граждане считали, что обладать такими способностями – это что-то естественное, что это и не способность вовсе, вот паутину бы из рук пускать – это да!
Прасковья и на себя примеряла роль супергероини: была же она бессмертна, в конце концов; боролась со злом, которое херувимы отчасти считали благом, могла наслать сглаз и порчу; еще кое-что делала с ней реальность такое, что выделяло ее из остальных людей, а именно – линька. Четырнадцатого февраля, четырнадцатого июня, четырнадцатого октября Прасковья линяла, то есть просыпалась в другом теле. Гомункул тоже менялся, в случайном порядке становился то мальчиком, то девочкой. Но, будто этого было мало, менялась и обстановка в квартире, где Прасковья жила, гардероб, посуда, обои – всё, кроме содержимого большой картонной коробки от цветного телевизора, стоявшей в комнате гомункула. Вот туда можно было предварительно убирать вещи, которые хотелось сохранить на будущее: всякие там кофточки посимпатичнее, ювелирку, духи, запасные зарядки для телефона, потому что с линькой приходили только потасканные, с почти перетертыми шнурами, и хотя цена вопроса была в паре сотен рублей, но это идти покупать прямо сразу, потому что мало ли. Еще бесило, когда в ванной не обнаруживалось зубной щетки, хотя, если она и стояла в стакане, как положено, Прасковья ее все равно выбрасывала. Расческа со своими, но все же как бы чужими волосами вызывала содрогание. Нижнее белье Прасковья и рада была купить заранее и сложить в коробку от телевизора, но не могла угадать с размером.
Порой Прасковья думала, что различия бесов, херувимов и оккульттрегеров вовсе не идеологические, не в принадлежности к условному добру или злу, а в линьке. Херувимы не линяли совсем, оккульттрегеры три раза в год в обязательном порядке и случайным образом, а бесы по желанию.
И линька была тем тупиком, в который заходили все ее отношения с людьми, а не долгая молодость. Знакомясь с кем-то, Прасковья уже прикидывала, как пройдет расставание. Проще всего было с женатыми – они отваливались сами, иногда и четырех месяцев не проходило. С теми, кто заявлял о серьезных намерениях, тоже все было довольно просто, они сразу начинали прикидывать, каково это будет – все время жить вместе, растить чужого ребенка, – быстро начинали тосковать, искали недостатки в Прасковье, находили и отчаливали.
Саша оказался из тех, кому Прасковья была вроде бы и нужна – если бы она попросилась замуж, он бы согласился и глазом не моргнул, но и на просьбу сделать перерыв в отношениях тоже согласился бы совсем без проблем. Расставание как таковое не составляло трудности, а вот отвязаться от Саши было нелегко. Он мог эпизодически вспоминать о Прасковье, пытаться найти ее новый адрес, мог обеспокоиться, что она и ее ребенок бесследно пропали, а ее телефон не отвечает. Поэтому Прасковья загодя начала готовить почву для своего исчезновения, стала намекать, что жизнь в городе тяжела и тосклива, что у нее есть тетка, которая живет в Подмосковье, которая давно зовет, потому что устала жить одна, что есть там и работа, где зарплата получше.
Не теряла Прасковья и надежды рассориться с Сашей вдрызг, но как-нибудь так, чтобы он начал первый, потому что подобных Саше так и манила женская стервозность, страстей им подсознательно не хватало на фоне благополучного детства, спокойной работы, избегания всякой токсичности.
Первую попытку поссориться Прасковья предприняла во время встречи сразу после январских праздников. Договорились о кино. Как и обещал Сергей, как и предполагала Прасковья, от Саши не укрылось, что его подружка сильно помолодела. Он ничего не сказал, хотя первым делом удивленно отстранился, вглядываясь.
– У меня на лице что-то? – готовая к этому, спросила Прасковья и полезла в сумочку за зеркальцем.
– Да нет, нет, все нормально, – заторопился Саша. – Всё при тебе.
– Как нормально, если ты чуть в обморок не упал. – Прасковья подняла брови, пытаясь казаться как можно более простодушной. – Простуда выскочила, или что? Прыщ где-то?
Саша покраснел, но выкрутился:
– Ты бледная какая-то, будто болеешь. Ты нормально себя чувствуешь? Может, ну его, это кино? Тем более и смотреть-то нечего.
– Да мне кажется, «Темное зеркало» ничего так. Трейлер мне понравился, когда в прошлый раз ходили.
Пока, в ожидании сеанса, пятнадцать минут бродили туда-сюда по кинотеатру, Саша все время поддерживал Прасковью под локоть, все время был слева, но у нее было чувство, что он со своим вниманием вращается вокруг нее, словно искусственный спутник, специально подлавливала его, когда он осторожно заглядывал ей в лицо, спрашивала, опять же с простодушием:
– Что, Саша? Спросить что-то хочешь?
Он неизменно пугался, говорил, что все в порядке, что давно не виделись, наконец придумал вопрос:
– Ты помаду поменяла или что? Или мелировалась?
Прасковья вспомнила дранный дробью поли-этилен, куски собственного черепа и мозга на нем, молниеносный бурый, как космос, всполох спинального шока после каждого выстрела в голову, ответила:
– Если хочешь, могу разрешения у тебя спрашивать, чтобы тебя не пугать.
Он оскорбился, замолчал, пришлось игриво ткнуться ему головой в плечо:
– Да не дуйся. Ну пожалуйста. Мы с подружкой просто поры почистили. Вот надо было это тебе знать? Ты только представь, сколько там всякой дряни. Прямо самой противно было смотреть. Бе-э (она изобразила тошноту).
Прасковья надеялась, что Саша ей не поверит, тем более и фильм, который они посмотрели, был про человеческую двуличность или, скорее, двоякость, но ее помолодевшее лицо примелькалось Саше буквально за несколько часов: если до наступления темноты он еще дичился, то, когда наступил вечер и пришла пора включать люстру и другие лампочки, а тусили они в квартире Прасковьи, оказалось, что в неярком свете ламп накаливания и сам Саша выглядит лет на сорок, ну и Прасковью такое освещение совсем не молодило. Зато камешки в подаренных серовскими бесами сережках начали поблескивать так сине и глубоко, что Саша наконец обратил на них внимание:
– Это кто это тебе такое подарил, интересно знать?
– Да подруга и подарила, – не стала врать Прасковья, чтобы, находясь в этом правдивом тоне, тут же безбожно солгать: – Это стекло, Саша, успокойся. Рыночная бижутерия с какого-то курорта.
Саша даже изображать не стал, что поверил. «Ах ты крыса подозрительная», – с симпатией подумала про него Прасковья и на какой-то миг даже решила окрутить его по второму разу, как уже, бывало, делала с другими ухажерами. И такое поведение еще находилось в разумных пределах жестокости, которую позволяла себе Прасковья. В начале двухтысячных, неизвестно что на нее нашло, она пропустила одного несчастного через пять своих линек и делала это со злым упорством, наслаждаясь тем, что так легко цепляет одного и того же мужчину на каждую новую свою личину, ревнуя к самой себе прежней, едва ли не балдела, когда лезла с вопросами: «А ты точно меня любишь? А ты всегда меня будешь любить? Если я умру, ты сразу себе кого-нибудь найдешь или подождешь какое-то время?» Бедолага, последовательно окунувшись в отношения, которые пять раз подряд закончились ничем, наверняка зарекся встречаться с матерями-одиночками, а может, и не зарекся – Прасковья не стала просить никого из херувимов заглянуть ему в голову, – но что в тайгу уехал – факт.