В тот же вечер она наварила в горшках целую кучу корешков, что-то долго шептала над ними, а затем чуть ли не до самого утра читала странные, никогда ранее не слыханные Любимом молитвы и жгла перед иконами восковые свечи. Да еще время от времени Забава сбрызгивала мальчика наговорной водой.
Уже ближе к рассвету, исчерпав запас свечей и воды, она пришла к выводу, что всего этого мало, и принялась будить старого Зихно, дабы он немедля срубил зловредную березу под самый корень, причем на всякий случай и сама собралась идти вместе с ним, чтобы накрепко заговорить даже само место, но тут в дело вмешался проснувшийся и все слышавший Любим.
Уж очень жалко ему стало несчастной девушки, чье единственное жилище собрались порушить испуганные люди. От жалости он и придумал, что будто бы говорила она ему о том, что желает ему, Любиму, жить долго и счастливо и что не будет ему никаких хворей и болезней, пока продолжает расти эта береза. Бабка долго сопела, погруженная в тяжкие раздумья, после чего сокрушенно махнула рукой и оставила несчастное дерево в покое.
Приглядевшись же к внучку, который и впрямь рос на удивление здоровым и недоступным даже мало-мальской простуде, бабка и вовсе сменила гнев на милость и каждый год ранней весной и осенью повадилась привязывать на ветку березы, с которой спустилась девушка, тоненькую цветную ленту, а то и просто чистый обрывок старенькой одежи. Даже если год выдавался неурожайным, Забава, виновато вздыхая, все равно повязывала на нее шнурок или обрывок конопляной веревки, предварительно выкрашенной ею в луковой шелухе или ореховом отваре.
Любим, не привыкший обманывать, одно время хотел было рассказать бабке о своей невинной шутке, да все как-то не решался, а спустя годы и вовсе махнул на это рукой. Но лишь один раз, в тот самый день, когда бабка читала наговоры, упомянула она имя таинственной обитательницы, живущей в березовых ветвях. Оно сейчас и всплыло в памяти Любима. К тому же это имя как нельзя лучше соответствовало и звонкому девчоночьему голосу таинственной незнакомки, и потому ратник без колебаний отчетливо произнес его, уверенный, что ошибки быть не может:
— Ты берегиня.
«Ой! — испугался голос. — И как мне теперь с гостинцем быть? Я ж уверена была, что ты не догадаешься».
— Ты лучше о себе расскажи, — снисходительно отмахнулся ратник. — А подарок ладно, не надо мне его.
«А что рассказать? Живу я тут, и все».
— Так вроде бы ты зимой тоже спать должна вместе со всеми.
«Должна, — вздохнула берегиня. — Мать Мокошь[63] оставила приглядеть тут за вами как следует. А опосля битвы кому дорожку в светлый ирий[64] указать, а кого просто добрым словом в смертный час утешить».
— Выходит, коль битвы не было, то ты здесь попусту бдила, — посочувствовал ей Любим и поинтересовался: — Ну а сейчас-то чего не спишь? Теперь-то уж, поди, можно?
«А теперь время неурочное, — пожаловалась берегиня. — Холодно, сыро. Я привыкла, чтобы лесавки мне колыбельные пели, убаюкивали, а ныне они сами давно спят. Вот я и мыкаюсь, будто жду неведомо чего».
— А может, я тебе заместо них спою? — неожиданно для себя предложил ратник.
«А ты умеешь?» — полюбопытствовал голос.
— Ну-у… — замялся Любим. — Мне бабка много хороших песенок в детстве пела. Кои в памяти остались, те и спою.
«А лесавки мне еще и листвой шелестели. Тихонько так, ласково», — вздохнула берегиня.
— Ну это тоже не беда, — улыбнулся Любим. — Вон ее сколь возле тебя навалено. Буду петь, а руками листву ворошить.
«Ой, как здорово, — радостно зашевелились ветви березы. — Тогда я точно засну. Только погоди малость. Я же подарок тебе обещала».
— Да ладно тебе, — великодушно улыбнулся довольный своей находчивостью ратник.
Ну в самом деле, чем уж таким несказанно дорогим в состоянии наградить пусть милая, пусть стройная и красивая, но всего-навсего березка. Да и, честно говоря, было чуточку страшновато. Она ж по своему разумению отдариваться станет, а годится ли это человеку — навряд ли задумается. Вот и может так выйти, что гостинец ее окажется настолько чудным и странным, что хоть стой, хоть падай. Отказаться же от него — берегиню обидишь. Возьмет в сердцах да и накажет как-нибудь. А наказание, в отличие от подарка, точно плохим окажется.
Однако березка не унималась, перечисляя свои возможности и сетуя на то, что из-за холодного времени года они весьма ограничены.
— А показаться ты мне можешь? — поинтересовался ратник, желая хоть как-то отвлечь неугомонное создание от темы подарков.
«Холодно, — пожаловалась берегиня, но потом решилась, предупредив: — Токмо совсем на чуток, а то замерзну. Ну-ка, закрой глаза и не открывай».
— А если открою? — не удержался от вопроса Любим.
«Тогда зрить меня перестанешь, — предупредила она. — Истинный мой лик лишь иным оком видеть можно, тем, что внутри у тебя. А гляделки твои, — тут она даже фыркнула от сдерживаемого смеха, — они лишь помехой станут».
Ратник закрыл глаза, но, странное дело, продолжал по-прежнему ясно видеть все окружающее, будто они оставались открытыми. Обнаружилось лишь одно существенное различие — рука его лежала не на стволе березы, а на талии обнаженной девушки.
Точно так же, как и та, которую ему довелось увидеть в далеком детстве, имела она длинные распущенные волосы, свешивающиеся чуть ли не до колен. Вот только цвет у них был немножечко иной: не зеленоватый, а скорее серовато-коричневый, да еще в двух местах отчетливо поблескивали ослепительно-белые пряди, бросаясь в глаза своей мертвенной сединой.
— А это у тебя отчего? — протянул Любим руку к одной из них.
— Срубить хотели, — беспечно сообщила девушка. — Первый раз давно еще. Я тогда вовсе маленькой была. Перепугалась ужасть как. А последний об эту пору. — Она недовольно фыркнула. — Будто мало им для костра тех, что уже и так померли. — И, сверкнув на Любима своими огромными глазищами, состоящими, казалось, из сплошного зеленого зрачка, игриво поинтересовалась: — Как я тебе, по нраву ли?
— Хороша, — восхищенно шепнул ратник, любуясь девушкой.
В самом деле, ее юное очарование не омрачал ни один мало-мальски крохотный изъян. Даже несколько тоненьких, еле заметных шрамиков, видневшихся на белоснежном теле чуть пониже левой девичьей груди, ничуть не портили общей картины идеальной красы.
— А это откуда же? — полюбопытствовал он, не прикасаясь (кощунство!), а лишь поднося палец поближе и указывая им на шрамики.
— То о прошлое лето крови моей усталый путник отведал, — спокойно пояснила она. — Да он с умом, бережно. Ежели бы чуток поболе времени было, ты бы их и вовсе не заприметил. На мне хорошо все затягивается, — похвалилась она и лукаво осведомилась: — Хороша, говоришь? А в женки меня бы взял?
— Такую красоту не в нашем селище держать надобно, — покачал головой восхищенный девушкой Любим. — Тебя бы в град стольный, в терем княжой.
— Ишь ты, вывернулся, — одобрительно хмыкнула берегиня и заулыбалась. — А я, кажись, поняла, что тебе в дар надобно. С ним и ты, ежели восхочешь, свой терем в граде выстроишь. Токмо ты уж тогда и меня не забудь — в гости зайди непременно. Договорились?
— Согласен, — кивнул тоже заулыбавшийся ратник. — Как терем в стольной Рязани срублю да деда с бабкой туда перевезу, сразу к тебе и примчусь.
— Смотри, я ждать буду, — предупредила девушка. — Но гляди, чтоб окромя бабки с дедом никого более с собой не звал, а то знаю я вас.
Почему-то Любиму тут же вспомнилась Берестяница, грустно глядевшая на него при расставании и не отводящая глаз все то время, пока они нетерпеливо топтались возле двора тиуна. Будто ожидала, что скажет ей Любим при расставании что-то обнадеживающее… И так печально стояла она, зябко обхватив саму себя полными крепкими руками с большими, не по-девичьи широкими натруженными ладонями, что будущий воин не удержался и помахал ей на прощание рукой. Словно намекнул, что не напрасно это ее ожидание. Всего один жест он себе позволил, но девушке для радости хватило и его. И еще долго-долго стояла она, махая в ответ рукой, даже когда последний из березовских парней давным-давно скрылся за крутым косогором.
— Вот-вот, — посуровела лицом берегиня. — А то ишь, имечко себе выбрала. Прямо как мы.
— А ты что же, — опешил Любим, поняв, кого именно имеет в виду девушка, — у всех людей можешь мысли читать? И как далече — отсель и до самой Рязани?
— Да нет, — пожала плечами она. — Коли человек с открытой душой, то могу его ажно на десяток-другой ваших саженей услыхать. А ежели таится, лишь с двух-трех разберу, чего у него там в голове шевелится. Такие же, как ты, — вовсе редкость. Думаешь, не ведомо мне, яко ты мою сестрицу от лютой смерти спас. Малой ить был, ан возмог измыслить. Если б не та встреча, ты мой глас нипочем бы не услыхал.
— А она тоже такая, как ты? — поинтересовался ратник.
— Да мы все схожи, — вновь пожала она плечами. — Чай, сестры. Токмо она постарше малость, вот и вся отличка.
— А зовут тебя как? — не унимался Любим.
— И имячко у нас всех единое. Берегини мы.
— А иного нет? — разочаровался ратник.
— Ну ежели тебе так уж захотелось, называй меня, — она на секунду задумалась, но тут же нашлась, весело тряхнув своими тяжелыми густыми волосами, — Берестянкой. Звучит похоже, да токмо я самую малость потощее. Потому и имечко пускай похудее будет. Ладно ли придумала? — лукаво сверкнула она зелеными глазищами.
Любим молча кивнул в ответ, не собираясь перечить своенравному лесному созданию. Довольная его послушанием берегиня зябко поежилась и пожаловалась:
— Ноженьки-то мои и вовсе застыли. Замерзла я тут с тобой, на морозе стоя.
— Так давай я спою тебе, как обещал, а ты ложись, — ляпнул Любим и осекся, испуганно глядя на Берестянку.
Берегиня только звонко рассмеялась и пояснила:
— Мы ложимся лишь один раз, когда у нас жизнь заканчивается. Ну да ладно, я не осерчала. А ты глаза открывай да начинай свои песни. Токмо про листву не забудь. Люблю я, когда она шелестит. Дар же мой береги и помни — ежели ты хоть един раз крови из тела сестер моих напьешься, то сгинет он, как и не было его вовсе.