— Он тогда у Глеба службу ратную исполнял, так же как и ты посольскую, потому ни ему, ни тебе пенять не за что. А о том, кто в то лето и на чьей стороне был, ни ныне, ни впредь речи вести ни к чему. За совет же мудрый благодарствую. Теперь и сам вижу, что лучше него навряд ли кого найду. А в самом Новгород-Северском княжестве, думаю, Коловрат справится. — И князь закончил комплиментом в адрес немолодого боярина, стоящего перед ним: — Тебе, Хвощ, тяжелее всего придется. Потому я именно тебя туда и посылаю, ибо верю, коль ты лишь малое возможешь, иной и вовсе ничего не сумеет.
Хвощ еще больше напыжился от гордости:
— Благодарствую за веру. Не сумлевайся, княже, что токмо в моих силах — все сделаю.
Он склонился перед Константином в низком поклоне и степенно направился к выходу.
С прочими намеченными для отправки послами князь решил не спешить. Погода позволяла еще раз как следует все продумать — о чем говорить, что сулить, чем пригрозить. К тому же назавтра в княжеском тереме предполагался пир со всеми военачальниками и прочими видными мужами из спецназовцев Вячеслава, которые более других отличились при взятии Переяславля Рязанского, так что пусть веселятся от души, не думая о предстоящей поездке.
Увы, но получилось не очень весело. Были и шутки, и улыбки, и смех, но все какое-то натужное и неестественное. Складывалось такое впечатление, что все присутствующие чего-то ждали от Константина, вот только чего? Не помогли и песни Стожара, которого Вячеслав самолично извлек из поруба в княжьем тереме Переяславля. Гусляр, пожалуй, единственный из всех был по-настоящему весел, если не считать верховного воеводы Ратьши, самого Вячеслава, да еще княжеского тезки, гордого тем, что он командовал пускай половиной дружины, но тем не менее. Даже Эйнар выглядел непривычно хмурым. Впрочем, с ним Константин успел прояснить ситуацию еще на пиру, поинтересовавшись о причинах мрачного настроения.
— Когда все кончится, я тоже улыбнусь, — пообещал он. — Ныне же, сдается, все токмо начинается, вот я и не спешу радоваться.
С остальными вопрос оставался открытым, поэтому, едва дождавшись, когда наконец все станут разбредаться, Константин, оставив у себя Вячеслава, поинтересовался у него:
— Ты к народу ратному поближе меня, так что должен знать, в чем дело.
— Оно и неудивительно, — пожал плечами бывший спецназовец. — Народу как минимум подавай славу и почет.
— Ну слава у них всегда впереди на лихом коне скачет, — съязвил Константин.
— Балда ты, княже. Отечественную войну вспомни. Там намного хуже было, а все равно никто не вякал. Смекаешь?
— Нет, — недоуменно ответил Константин. — Ты к чему клонишь? НКВД ввести или Приказ тайных дел?
— Как говорил наш комбат в училище, вам что здесь, на блюдечке поднести, чтобы это тут на подносе было? — развеселился Славка. — Ну, княже, доведешь ты меня когда-нибудь до белого каления. Тут тебе не армия, копать надо глубже! Ты возьми мозги в руки и потереби их…
Константин молчал и терпеливо ожидал, пока друг не угомонится, устав черпать из своей сокровищницы с запасом армейских цитат. К тому же, как он подметил, чем большее их количество выдаст Славка, тем лучше. Это означало, что он не просто имеет ответ на поставленный вопрос, но и убежден в его правильности.
— А клоню я к необходимости организации вещественного, ясно и четко зримого всеми почета, удостоившись коего подавляющая часть забудет не только о земле с людьми, но и о гривнах тоже, — уже серьезным тоном заявил воевода и презрительно протянул: — Эх ты, историк фигов… Как говорила моя дорогая мамочка Клавдия Гавриловна, голый энтузиазм бывает только в бане, так что ордена вводить пора. Ну и медали тоже. Названия из прошлого возьми, то есть из будущего. «За отвагу» — обязательно. «Честь и слава» — это начальству, за умелое командование. Орден Мужества — общий. «Золотая стрела» — наиболее отличившемуся в бою лучнику-снайперу, который завалил неприятельского воеводу или князя, и так далее. Принцип понятен?
— Об этом я уже думал, — кивнул Константин. — Даже собирался заняться, только все руки никак не доходили.
— Теперь это для тебя задача номер раз, — твердо произнес Вячеслав. — Посему бросай все и займись ими. — И он тут же сменил тему: — Кстати, насчет того, чтобы завалить мешающих запланированному тобой единству князей. Пока один — ноль не в твою пользу. Ингварь-то утек. Какого хрена ты его отпустил? Ведь, как я понимаю, на твои жутко льготные условия он не пошел?
— Не пошел, — вздохнул Константин. — Только это были не льготные условия. Для него они прозвучали унижением. Надо было бы сформулировать их как-то иначе, поделикатнее, а у меня не вышло.
— Подлаживаться к побежденному? — насмешливо фыркнул Славка. — Гуманист ты, Костя, а я тебе так скажу: быть святым — для князя непозволительная роскошь. К тому же ты дал промашку. Ты его интеллектуально уговаривал, а надо было физически. Ну а если уж и в этом случае получил бы отказ, то… — И воевода решительно отрубил: — Брать его и в поруб. Или… в отруб. Легким движением топора голова отделяется… отделяется голова… и опасный князь превращается в безопасного покой…
— Да иди ты! — возмутился Константин. — Я же слово дал, что отпущу его!
— Не надо было давать. Сам виноват, — всплеснул руками Вячеслав.
— Но я же рассчитывал договориться.
— Хорошо. Тогда надо было сдержать слово и отпустить… до дружины. Но потом-то ты ничего ему не обещал? Значит, руки развязаны.
— Грех это, — влез в разговор подошедший к ним отец Николай. — Власть должна подавать людям пример: и гуманизма, и прощения, и человеколюбия.
— А еще порядка, дисциплины и законности, а также пример того, что надо не бояться пролить кровь по минимуму, чтобы погасить смуту в зародыше, — непримиримо отрезал Вячеслав. — Между прочим, наглядный пример, к чему приводят сопли руководства, у вас уже был перед глазами — сами ж видели, как всякие козлы страну развалили.
— Кровь… Я бы пролил, не побоялся, — медленно произнес Константин. — Но ты пойми, что, во-первых, в бою — навязав его войску Ингваря — я потерял бы не меньше нескольких десятков дружинников и пару-тройку сотен ополченцев.
— Лес рубят… — хладнокровно пожал плечами воевода.
— Люди — не щепки, — возразил священник.
— Подождите оба. Вначале дайте договорить мне, — перебил их Константин. — Да, потеря невелика, но только в людях. А вот мой моральный авторитет упал бы до нуля, и я бы уже никогда не отмылся.
— Я слыхал, что победителей не судят, — не согласился Вячеслав.
— Это с одной стороны. Но есть и другая сторона — родственная, — пояснил Константин.
— Загадками говоришь, княже, — нахмурился воевода.
— Слушай внимательно. Есть в Новгороде такой князь — Мстислав Мстиславич по прозвищу Удатный, что вроде бы означает то ли удалой, то ли удачливый, точно не скажу, но во всяком случае нечто лестное. Да и народ новгородский от него в восторге, а это говорит само за себя. Ребятки-то в недалеком будущем и Александра Невского сколько раз от себя выгоняли, а уж его отца Ярослава вообще раза три или четыре, а Мстислава чуть ли не на руках носят.
— Ну и что? — пожал плечами Вячеслав.
— А то, что этот князь — большой любитель справедливости, но только в том смысле, как он сам ее понимает. Кстати, это именно он посадил на Владимирский престол старшего Всеволодовича, который мой тезка. Он и битву на Липице организовал.
— Ну и что? — упрямо повторил воевода, но уже не столь уверенно.
— Да то, что Глеб, едва поймав меня, тут же отправил грамотки всем своим соседям, в том числе во Владимир, в Чернигов и в Новгород. Мол, не извольте беспокоиться, братоубийца изловлен, ныне уже закован в железа, и я ему не спущу, хоть он мне доводится трижды родным братом. Догадываешься, какого теперь мнения обо мне все соседи?
— Догадываюсь, — кивнул Вячеслав. — Они все считают тебя не очень хорошим человеком.
— Я не думаю, что они столь деликатны и изысканны, как ты. Скорее всего они отвели мне место где-то между Каином и Иудой.
— И уже ничего нельзя исправить? — сокрушенно покачал головой отец Николай.
— Надеюсь, что можно. Я ведь тоже первым делом, когда только-только сел в Рязани, принялся рассылать свои грамоты. Но доказательств у меня никаких, и юный князь, который жив, здоров и невредим — единственное, хотя тоже косвенное, что я далеко не такой зверь, каким размалевал меня братец Глеб. Теперь ты понимаешь, почему я отпустил Ингваря?
— Честно говоря, не совсем, — сознался Вячеслав. — Сам же говоришь, косвенное, а значит, слабенькое. Ну и хрен с ним совсем, с этим доказательством. И вообще, как говорила моя дорогая мамочка Клавдия Гавриловна, когда все чешется, то уже неважно, в каком месте сильнее.
— Да пойми ты, садовая голова! — взмолился Константин. — Как только Ингваря бы не стало, его место сразу занял бы наш великий поборник справедливости и заступник всех обездоленных и обиженных Мстислав Удатный. Тем более что его родная мать — дочка Глеба Ростиславовича Рязанского.
— А это еще кто?
— Мой дед, балда.
— Тем лучше! — возликовал Вячеслав. — Он за родню будет, а значит, за тебя. Ведь ты ему, получается, брат?
— Двоюродный, то есть по-нынешнему — братан, — уточнил Константин. — Но дело не в этом. Он будет в первую очередь за справедливость. Я это знаю по истории. И не забывай, Ингварь и его братья Мстиславу точно такие же родственники, которые даже сильнее нуждаются в защите, потому что двоюродные племянники, чьих отцов я подло поубивал.
— И что, у этого Мстислава большая армия? — нахмурился воевода.
— Новгородцы всегда могли выставить достаточно большую рать. Но беда в том, что если он пойдет, то не один.
— Она не одна придет. Она с кузнецом, — задумчиво процитировал Вячеслав фразу из еще одной кинокомедии.
— А в роли кузнеца, — в тон ему продолжил Константин, — будет сразу несколько князей. Во-первых, сидящий в Пскове Владимир Мстиславич.