— Сын? — уточнил Вячеслав.
— Родной брательник Удалого и готов за Мстиславом куда угодно. Он, кстати, и на Липице с ним был. Во-вторых, Давид Мстиславич, князь Торопецкий.
— Тоже брательник?
— И тоже родной, — подчеркнул Константин. — А еще есть двоюродные. Один — Владимир Рюрикович — сидит в Смоленске, а это достаточно сильное княжество, да и сам он в авторитете. Достаточно сказать, что как только что-нибудь случится с киевским князем, то этот Владимир тут же запрыгнет на его место. К тому же и нынешнего киевского князя Мстислава Романовича Старого на великий стол тоже подсаживал не кто иной, как Удатный. Так что стоит ему теперь только чирикнуть про должок, как Чудо-Юдо Беззаконное из детской сказки, то, думаю, что этот Старый незамедлительно отстегнет ему своих ратников, и столько, сколько Мстиславу понадобится. А еще гражданин Удатный может подписать своих знаменитейших в русской истории зятьев, которых знаешь даже ты.
— Ну это ж мне безбожно льстишь, княже, — ухмыльнулся Вячеслав и принялся кокетливо ковырять столешницу указательным пальцем. — Я, конечно, в свое время все уставы наизусть переписал и всю задницу себе сапогами стер, но из этого века помню одного только Александра Невского, — проворковал он, изображая жуткое смущение и робость.
— А папашку его, Ярослава? — ласково осведомился Константин.
— Ой, и правда. Значит, двоих! — возликовал воевода.
— Вот тебе и первый зять. Его жена Ростислава — дочь Мстислава.
— Как складно звучит… — мечтательно протянул Вячеслав.
— Зато весьма неприятно по смыслу. Вторая же дочурка, по имени Анна, — жена молодого, но весьма энергичного Даниила Галицкого, которого, правда, так назвать пока нельзя, поскольку в Галиче еще сидят венгры во главе с царевичем Коломаном.
— С кем? — переспросил удивленно Вячеслав. — Это что, имя такое — Колымага?
— Да не колымага — Коломан, — досадливо поправил его Константин. — Это сын венгерского короля Андрея Второго. Так что сам Даниил пока правит во Владимиро-Волынском княжестве. Но в надежде что воинственный тесть в свою очередь потом поможет ему с Галичем, этот Даниил пойдет за Мстиславом куда угодно. Но и этого мало. Каждый из перечисленных обязательно потащит с собой собственную родню. Владимир Рюрикович, который Смоленский, прихватит своего зятя Александра Бельзского, с Даниилом придет брат Василько, а с Ярославом… Там, считай, поднимется вся Владимиро-Суздальская Русь и…
— Молчи, грусть, молчи, — замахал на князя руками Вячеслав. — И так выше крыши. Господи, да что ж они все так повязаны?
— Я остановлю их, — вдруг твердым голосом сказал отец Николай.
— Словом божьим, наверно, — благоговейно прошептал воевода. — И убоятся они его, и остановятся в страхе, и пойдут прочь несолоно хлебавши. А мы всем войском на колени, помолимся господу за заботу о нас…
— Не юродствуй, сын мой, — мягко попросил священник. — Хотя ты прав. Именно словом божьим, но не сам, а поговорив с их епископами. Есть же там епископы?
— Во Владимире точно есть, а вот в Ростове… — растерянно протянул Константин, морща лоб и пытаясь припомнить.
Вообще-то такой вариант, как привлечение на свою сторону церкви, в его голове не возникал.
«А ведь и впрямь может получиться что-нибудь дельное, — обрадованно подумал он. — Духовенство сейчас в авторитете, так что…»
— Мыслю, что Ростов нам ныне и не нужен, — возразил отец Николай. — Твой тезка же во Владимире пребывает, посему…
— Нет, — перебил его Константин. — Он как засел в Ростове, так и продолжает в нем проживать. А сейчас из-за тяжелой болезни вообще оттуда ни ногой. Слушай, отче, а ведь, по-моему, там тоже епископская кафедра есть. Так ты думаешь, церковь сумеет остановить князей, если те соберутся воевать с нами?
— Выйдет, нет ли, а пытаться надо, — вздохнул отец Николай. — Уж больно много крови прольется, ежели то, что ты говорил, и впрямь произойдет.
— А что, — тряхнул головой князь. — Может, и впрямь получится. Значит, так и решим. Я собирался отправить в Ростов посольство, вот ты с ним и езжай. Хотя погоди-ка. Если Константин Всеволодович болеет, то кроме редких рукописей, надо бы ему… Ты вот что, — решительно изменил он планы, — завтра вечером давай-ка вместе с Хвощом, который главный посол, ко мне. Заодно скоординируем ваши действия, да я еще расспрошу боярина кое о чем. — И он довольно хмыкнул, посулив: — Будем давить на моего тезку и естеством, и… колдовством.
Священник опешил, почти испуганно уставившись на князя.
— Ка-ким колдовством? — с легкой запинкой выдавил он из себя.
— Шучу я, отче, — пояснил Константин. — Мы моего ростовского тезку только малость подлечим, вот и все. Думаю, тогда он еще добрее станет.
— А мы с тобой когда в Переяславль? — уточнил Вячеслав. — Послезавтра?
— Да нет, — внес последнюю коррективу Константин. — Теперь уже через пару дней, авось не горит. Сам же мне дал мудрый совет насчет орденов с медалями, и тут же в кусты? Не получится. Будешь завтра вместе со мной разрабатывать названия, статус, внешний вид и все остальное. День думаем, обсуждаем, еще день доводим до ума, затем… Кстати, скажи мне, как художник художнику, — ты рисовать умеешь?
— Точка, точка, два крючочка… — честно пояснил Вячеслав пределы своего таланта живописца.
— Понятно, — кивнул Константин. — Ладно, напряжем владыку Арсения, чтобы он нам нашел хорошего богомаза, кое-как доведем рисунки до ума, сплавим все нашему Эдисону, а уж тогда поедем.
— Как повелишь, княже, — вздохнул Вячеслав, изображая самую что ни на есть покорность.
Увы, но опасения рязанского князя полностью оправдались. Опоздавший Хвощ при всем своем желании уже не мог произвести благоприятного впечатления на великого владимирского князя Константина Всеволодовича. Дело в том, что уже при их первой беседе присутствовал брат владимирского князя Ярослав, прибывший из своего Переяславля-Залесского за три дня до появления в Ростове рязанского посольства. И прибыл он не столько на именины своего племянника Василько, на которые, собственно говоря, и пригласил его старший брат, сколько посмотреть, как будет реагировать Константин Всеволодович на просьбу юного Ингваря о помощи.
Накануне князь-изгой уже успел переговорить с Константином, живописуя все обиды и подробно рассказав о тех унизительных условиях, которые выставил ему во время переговоров его двухродный стрый. К ним присовокупились и те ужасы, что поведал владимирскому князю боярин Онуфрий. Надо ли говорить, насколько горячо принял к сердцу убийство малолетних княжичей Константин, особенно учитывая, что он сам имел трех маленьких сыновей, из коих даже старшему, Василько, едва исполнилось восемь лет, а самый младший, Владимир, не достиг и четырех.
Потому великий князь ныне хоть и слушал боярина Хвоща, не перебивая его, то есть со всем вежеством, однако скорее лишь изображал внимание, поскольку мысли его то и дело возвращались к своим сыновьям, и он то и дело зябко ежился, сидя в своем широком креслице.
Правда, Хвощ, поднаторевший в прелестных речах, невзирая на это, почти сумел добиться своей цели, выкладывая факт за фактом и доказывая непричастность рязанского князя ни к убийствам под Исадами, ни к расправам над малолетними княжичами. С последним особенно приходилось попотеть, ведь если исходить из хронологии событий, то получалось, что вначале Константин сел на рязанский стол, а спустя несколько дней произошло убийство детей Кир-Михаила, а затем в Пронске, когда старший из княжичей «случайно» угорел в баньке.
Однако боярин благодаря предварительной подготовке, причем отнюдь не хуля и никого не обвиняя во лжи, а только оперируя датами смертей и датой вокняжения на Рязани Константина, сумел доказать, что юный Ингварь попросту несколько спутал. Одно дело — день смерти, и совсем другое — день, когда весть об этой трагедии долетела до Переяславля Рязанского. Хвощ позволил себе только один ироничный пассаж, заметив, что Ингварь мог узнать о гибели того же Федора Юрьевича лишь в декабре, но это вовсе не означает, что княжича надо заново хоронить, в то время как по нему давно справили сороковины.
По счастью, великий владимирский князь логику понимал и уважал, поэтому слушал внимательно, все сопоставляя, и в конце полностью согласился с доводами боярина. По всему выходило, что убийцы детей посланы князем Глебом, после чего Хвощ смело протянул логическую цепочку к их отцам. Почему Глебу понадобилось убивать детей? Да потому, что именно он был братоубийцей и вполне естественно опасался мести за них со стороны сыновей, ибо божья правда рано или поздно все равно бы вышла наружу. И против этого старший из Всеволодовичей тоже ни разу не возразил, только согласно кивнул головой.
Правда, оставался еще один нюанс, говорящий не в пользу рязанского князя, — присвоенное им наследство, которое от родных дядьев Ингваря должно было по лествичному праву[69] перейти к молодому князю и его братьям, ибо родной сыновец ближе двухродного брата. А уж лишать Ингваря его исконного удела рязанский князь и вовсе не имел права. И в этом случае великий владимирский князь тоже не видел разницы между держанием и кормлением, каковое и впрямь впору лишь боярину.
Ему на ум вновь пришел маленький Василько и его меньшие братья Всеволод и Владимир. Вот возьмет брат Юрий и после его смерти, которая, по всей видимости, не за горами, вручит им по примеру рязанца по городку, причем тоже в держание. Не-эт, такое вовсе никуда не годится. Не нами та лествица заведена, не нам и рушить мудрые заветы пращуров. Довольно и своевольных черниговцев, то и дело покушающихся на киевский стол.
Но Константин еще в Рязани предвидел свое самое уязвимое место, которое может особенно не понравиться его ростовскому тезке, поэтому Хвощ основной упор сделал на том, что все течет, все меняется, а потому некоторые заветы пращуров давно идут во вред всей Руси. Не счесть, сколько уже произошло споров, и все из-за того, что старшие племянники не хотели отдавать отцовское наследство своим дядьям, следовательно, давно пора установить иной порядок — от отца к сыну.