Отец Николай оставался непреклонен, а когда речь зашла о последнем из упомянутых аргументов, даже позволил себе легкую усмешку, поскольку прекрасно знал, насколько нуждается в исповедях и прочем князь Константин. Вот эта усмешка и переполнила чашу терпения Хвоща, который попросту махнул на упрямца рукой. Правда, одного его не оставил, поручив заботу о священнике двум рязанским купцам, которые находились в Ростове.
Поначалу отец Николай не спешил — ходил по храмам, присматривался, приглядывался, прислушивался, стараясь понять, что за человек этот владимирский князь, поскольку опасался, что в случае неудачи у него, так же как и у Хвоща, первая попытка может оказаться последней, то есть предстояло действовать наверняка.
Так прошло несколько дней, после чего священник решил, что пора, и поутру направился к княжескому терему, возвышавшемуся в самом центре Ростова Великого. Оказалось, что попасть на аудиенцию к великому князю легче легкого — Константин больше всего на свете помимо своих детей, жены и младших братьев (если не считать Ярослава) любил книги и мудрые религиозные беседы с духовными лицами.
Никто не ведает, о чем шел разговор наедине между князем и отцом Николаем. Единственным человеком, который мог бы к нему присоединиться, был князь Юрий, который еще оставался в Ростове и как раз в тот день заглянул в покои брата. Но ему было не до того, так что, побыв из приличия всего несколько минут и ничегошеньки не поняв из логоса-слова и какое оно имеет отношение к исихии[85], которая вроде бы, совсем напротив, означает молчание, он вскоре вышел, сославшись на неотложные дела. Самого главного, к чему священник перешел через пару часов, он, таким образом, тоже не услышал.
Вышел отец Николай из княжеского терема уже под вечер, счастливо улыбаясь и благодарно крестясь на шатровые купола многочисленных храмов, украшавших город. Никто не ведал и того, отчего это Константин, несмотря на свое слабое здоровье, почти весь ужин после беседы с не известным никому священником просидел в общей трапезной вместе с семьей, а с лица его не сходила блаженная улыбка.
Но в тот же вечер князь, вызвав к себе вернувшегося из Владимира воеводу Кузьму Ратьшича, повелел ему распустить собранную уже пешую рать, а также дружинников. Остолбенев от столь резкого поворота событий, воевода попробовал было что-то сказать, но Константин тоном, не терпящим возражений, заявил, что в этом поганом деле ни один вой из числа ростовчан, владимирцев, угличан, ярославцев и прочих участия принимать не будет. Делать было нечего, и рать пришлось распустить.
Заупрямился лишь брат Иван, который пока что сидел без удела и должен был привести собранные рати к Ярославу.
— В своей дружине ты сам волен, — гневно заявил он Константину. — А вот моему животу токмо моя голова владыка.
Напрасно неразумному отроку обещали во владение вначале Радилов-Городец, остававшийся без князя после перевода Юрия в Суздаль, после же старший брат, решив не мелочиться, вместо него посулив Ивану Переяславль Русский, который тоже пока простаивал без князя. Однако тот в горячке наотрез отказался и от Переяславля, уехав к князю Ярославу, ибо мечтал не о спокойном правлении, а о яростных победных сражениях и обо всем том, что так привлекает молодость в двадцать лет.
Правда, поначалу Иван заглянул в покои брата Юрия, чтобы вместе с ним ехать в Переяславль-Залесский. Однако там его ждало разочарование, ибо тот, немного поколебавшись, поступил более хитро. Опасаясь Константинова гнева и новой опалы, а следовательно, и потери Суздаля[86], он не стал противиться новому повелению, но сам, удержав Ивана до выяснения, немедленно пошел к старшему брату и прямо с порога заявил:
— Брате мой любый. Весь я в твоей воле. Как повелишь, тако и буде по слову твоему. Одначе невдомек мне, почто решил ты все отменить.
— Один добрый человек глаза открыл, — заявил Константин. — Веришь ли, брате, с заутрени самой и до вечерни беседовали мы с ним, и часы оные как миг единый пролетели. Да ты ить видал его, когда мы с ним тут сидели. Воистину, святой он человек. — И с блаженной улыбкой на лице добавил: — Завтрева поутру сызнова обещал заглянуть. Вот ужо потолкуем. — И он, тут же спохватившись, виновато предложил: — Да и ты к нам присоединяйся.
— А при чем тут дела мирские и душеспасительные беседы? — сдерживая себя, поинтересовался Юрий. — Како их твой святой человек увязал друг с дружкой?
— Стыдись, брат, — укоризненно посмотрел на него Константин. — Лишь тот, кто токмо едино по названию христианин, а не по сути своей, нарядит рать, дабы побивать своих же братьев-христиан, чиня тягости телам их и ввергая себя оным в геенну огненну. Нам-то с тобой чем рязанский князь навредил? На нашу землицу покусился али на наших с тобой братовьев меч занес? — И он торопливо перекрестился.
— Он на тебя его занес, — напомнил Юрий.
— Вот, забыл, — спохватился его старший брат. — Заговорились мы о фаворском свете, и забыл я спросить отца Николая. Ну ничего, завтра вопрошу. Поглядим, что он мне на то поведает. Одначе не мыслю я, что столь святой человек станет духовником у безбожного братоубийцы.
Дальнейший разговор цитировать смысла не имеет, ибо на протяжении последующих двух часов на все вопросы брата Константин отвечал исключительно в той же тональности и даже похожими словами.
Попытка Юрия исправить положение тоже ни к чему не привела. Единственное, что он сумел, так это не допустить повторной встречи загадочного священника со старшим братом. Описав внешность княжеского собеседника, которого он хорошо запомнил, Юрий срочно разослал половину людей, которые имелись у него под рукой, на его поиски. Еще десяток он выставил у терема Константина Всеволодовича, с приказом немедленно схватить появившегося визитера и сунуть в поруб.
По счастью, розыскным делом ни один из дружинников Юрия ранее не занимался, а потому шерстили торжище, которым они занялись в первую очередь, крайне неумело, наделав шуму, но так и не отыскав «опасного еретика», как назвал его князь. Зато об опасности, которая грозит отцу Николаю, прослышал вернувшийся в ту пору Любомир и немедля известил о том рязанских купцов. Рано поутру они, невзирая на уговоры священника оставить его в покое, чуть ли не насильно погрузили его в сани, поручив двум своим помощникам гнать что есть мочи в Рязань.
Грешно, конечно, поступать так с духовным лицом, но ведь для его же блага. К тому же боярин Хвощ заявил перед отъездом, что они за него в ответе и ежели с его головы упадет хоть волос, то… Он не договорил, но увесистый кулак, который боярин им показал, был красноречив сам по себе, не нуждаясь в словесной приправе.
Однако хоть повторная встреча и не состоялась, но Константину Всеволодовичу вполне хватило и первой, так что он на все уговоры Юрия отвечал односложно и наотрез отказался отменить команду о роспуске ополчения. Более того, он еще и отправил грамотку в Муромское княжество, увещевая Давида Юрьевича тоже отказаться от похода.
Так и получилось, что Иван прибыл к Ярославу лишь с сотней дружинников, которых Юрий, сам отказавшись ехать, выделил брату якобы для сопровождения.
Выслушав неожиданные новости, переяславский князь лишь криво ухмыльнулся и заявил, что оно даже лучше, поскольку ничего иного от «ростовского болящего» ожидать и не приходится. Того, что его огорчила весть от Юрия, которую привез Иван, он никак не показал, хотя изрядно рассчитывал на его дружину, но особенно на дружину старшего брата, которую в народе уже успели прозвать богатырской. Действительно, народец в ней был подобран один к одному что по своей стати, что по ратному умению.
Опять же и ополчение — считай, две его трети как корова языком слизала. Впрочем, относительно него Ярослав не особо переживал: все равно на поле боя почти всегда главным действующим лицом были, есть и будут конные дружины, которых, не считая его собственной, оставалось еще две — Святослава и Владимира, так что конницы хватало. Да и пеших ратников, которых он продолжал собирать со своих земель, благо, что воля Константина на них не распространялась, тоже было в достатке.
В конечном счете в первых числах января сводная рать четырех князей Владимиро-Суздальской Руси стала выглядеть значительно скромнее, хотя все равно достаточно внушительно. В авангарде ее была полутысячная дружина Ярослава. Его сопровождали Иван вместе с князем Ингварем и его боярами и дружинниками. Далее шли конные вои младших Всеволодовичей: Владимира и Святослава, общим числом чуть менее пяти сотен.
Замыкали конный строй несколько бояр Юрия со своими ратниками, как конными, так и пешими, вызвавшимися добровольно, поскольку их князь ясно сказал:
— Ежели кто желает подсобить моей молодшей братии, то я перечить не стану, — и при этом так хитро подмигнул, что стало ясно — еще и рад будет.
Вслед за всадниками на несколько верст растянулась пятитысячная рать из простых мужиков, набранных в деревнях близ Переяславля-Залесского, Юрьева-Польского и Стародуба.
По пути к ним присоединились еще несколько Ярославовых бояр, которые тоже привели с собой немалое число людишек из Твери, Москвы, Дмитрова и прочих мелких городков, расположенных на западных окраинах обширных княжеских владений. Правда, к ним должна была присоединиться еще и дружина Давида Юрьевича, которую прождали близ града Москов дня три, но тут снова получилась осечка. Вместо нее прибыл гонец, извещавший, что по слову Константина Всеволодовича дружина и ополчение в Муроме распущены.
Вообще-то Давид Юрьевич, давно уже ходивший в подручниках у владимиро-суздальских князей, после того как получил из Ростова Великого первое из распоряжений о походе на южных соседей, не особо колебался. Хоть и был он богомолен, но зато имел двух молодых сыновей. Ну Святослав после его смерти сядет в Муроме — это понятно, а младшего Юрия куда? Как бы не вышло меж ними раздоров — ведь, окромя стольного, нет больше градов в его княжестве. Разве что взять какое-нибудь селище побольше, огородить его стенами да выделить в удел меньшому. Но и тут опаска — не примет ли сынок это за насмешку, уж больно он горд. А тут под шумок можно что-нибудь отхватить у рязанцев.