Ингварь еще раз окинул беглым взглядом воев из ополчения, стоящих позади дружин. Выглядели они славно. Из мужиков его собственного града, коих сам Ингварь вывел ратиться два месяца назад, лишь каждый второй был вооружен копьецом, каждый пятый — хорошим, добротным мечом. Шеломы и вовсе имелись только у каждого двадцатого, а более-менее приличной бронью обладал далеко не каждый дружинник — половина из них обходились куяками[91]. Луки и то были через одного — куда там тягаться с рязанцами.
У Ярославовых воев иное. Редко-редко можно было увидеть у них рогатину, ослоп или кистень, не говоря уж о вилах и косах. Да и с защитными доспехами дело обстояло не в пример лучше. А уж что касаемо дружинников, то тут чуть ли не на каждом втором была надета надежная добротная кольчатая бронь, оставляющая незащищенной лишь ноги, да и то ниже колена, а на прочих колонтари[92]. Конечно, у пешцев дела обстояли куда хуже, но по сравнению с ратниками Ингваря небо и земля. И опять же количество. Даже если Константин не успел распустить свое войско, то все равно на сей раз ему противостояло втрое больше пешцев и вдвое — конных дружинников.
— Коли ты мне двухродный правнук, то Константин, стало быть, внучок, — усмехнулся Ярослав, обращаясь к Ингварю. — Ну-ну. Я так мыслю, что ежели этот внучок, — насмешливо подчеркнул он последнее слово, с улыбкой глядя на приближающихся всадников, — в безумие впавши, порешил остановить нас на своих рубежах, то лучше он и придумать не мог… для своих дедушек, — с благодушной улыбкой пояснил он братьям, стоящим подле него в нетерпеливом ожидании рязанских парламентеров. — Вот уж кого никак не ждал увидеть ноне! — громко закричал он спустя пару минут, встречая боярина Хвоща.
И впрямь. Всего несколько недель назад в покоях владимирского князя между ними состоялся нелицеприятный разговор. Тогда знатный рязанец имел куда более потерянный вид, а речь вел все о мире да о дружбе, норовя уговорить хозяина терема подписать договор с рязанским тезкой. И вот новая встреча, хотя на сей раз Хвощ выглядел значительно бодрее и увереннее.
— К кому ж ты ноне пришел на поклон, боярин? — неласково встретил князь Ярослав боярина, едва тот успел подъехать и сойти с коня.
— К тебе, княже, — невозмутимо ответил Хвощ и уточнил, старательно выдерживая взятый независимый тон: — Но не на поклон, а дабы упредить тебя. — И он хладнокровно поинтересовался: — Повелел мне князь Константин проведать, пошто ты непрошеным под град сей пришел, да еще столь много людишек вместях с собою привел?
— Дерзок ты, — нахмурился Ярослав. — И за речи твои надобно было бы тебя наказать примерно, дабы другим неповадно было, да видя лета твои преклонные, прощаю я тебя на первый раз, боярин. Но с условием — поведай, где сам князь ныне пребывает?
— Угроз твоих я не боюсь и поведаю о князе своем не потому, что я их спужался, а едино лишь по его повелению, ибо затем и прислан им, — строго ответил парламентер. — А пребывает князь Константин недалече, ибо на днях решил поохотиться в здешних лесах, и не далее как ныне замыслил устроить большой пир для всех своих людишек. Ежели держать путь прямиком вон к тому леску, — кивнул Хвощ, показывая назад, — то он там близ него и пир затеял.
— Лесок вижу, а князя твово чтой-то не зрю, — настороженно протянул Ярослав.
— Правее он расположился, близ самой реки Коломенки, — безмятежно пояснил Хвощ. — Отсюда его и впрямь не видать — пригорок мешает, а как взберешься на него, так он враз перед тобой и предстанет, яко на ладони. Чай, и двух верст не будет, так что домчишь живо.
— Домчу, не сумлевайся, — сурово усмехнулся Ярослав.
Намек, прозвучавший в его обещании, боярин уловил, но сделал вид, будто его не понял, и все так же степенно продолжил:
— Коли ты, княже, мирным гостем к нам — добро пожаловать. Чара крепкого меда и для тебя отыщется. Да и братьев твоих меньших тоже просим отведать что бог послал, — с достоинством поклонился он остальным князьям, безмолвно сгрудившимся за спиной Ярослава.
— Уж лучше пущай твой князь к нам идет с повинной главой! — не выдержав паузы, откликнулся Владимир.
— Коли мы б у тебя были в Стародубе, так и поступили бы, — возразил боярин. — Ныне же вы на земле рязанской. Гости, стало быть. А посему вам надлежит к шатру его ехать. Виниться же ему не перед кем, да и не в чем.
— Я с братоубийцами никогда рядом не сиживал и ныне не сяду, — резко ответил Ярослав. — А ежели князю твоему своей дружины и воев не жаль, то пусть он сам с повинной головой, на милость нашу надеясь, немедля явится. А коли нет…
— Вот, стало быть, какие вы гости, — протянул Хвощ. — Тогда повелел мне князь упредить вас всех, что угощение для тех, кто на рязанскую землю с мечом пришел, у него иное припасено. Словом, сам выбирай, какое тебе больше пиршество по нраву — за трапезой, с речами да шутками, али кровавое. А мне тут боле делать неча. — И он, неспешно усевшись на коня, тронулся в обратный путь.
Ярослав уже повернул голову, чтобы распорядиться дать всем дружинам и ополчению немного передохнуть, но тут к нему обратился один из парламентеров, который замешкался с отъездом.
Рязанский князь, внимательно наблюдавший из сторожевой башни за происходящим, затаил дыхание. Сейчас должно было произойти то, о чем шел разговор на самом последнем совещании, состоявшемся не далее как позавчера. Присутствовали на нем все воеводы полков, а также дружинные сотники, и, по настоянию Вячеслава, были приглашены даже десятники. В конце него, когда казалось, что все вопросы обсуждены и уточнены, воевода сказал:
— Идут скрытно, значит, хотят подойти к Коломне неожиданно, ночью, ближе к рассвету.
— О том уже говорено, — хмуро проворчал Ратьша, до сих пор переживавший, что по причине болезни не сможет принять личное участие в грядущей битве.
Хоть ему и была доверена оборона Коломны, если вдруг Ярослав рискнет немедленно пойти на ее штурм, но это все не то. Так мало того, теперь получается, что ему уже и в этом вроде как доверия нет.
— Сторожа упреждена, опять же ныне у меня эвон сколь людишек, так что, ежели князь Ярослав восхочет на приступ идти, выстоим легко, — мрачно пояснил он и с упреком покосился на Вячеслава, но тот пояснил:
— За град при столь опытном воеводе я был бы спокоен, даже имей он вдесятеро меньше людей. Но сейчас речь о другом. Думается, люди Ярослава после бессонной ночи будут усталые, поэтому желательно начать битву, не давая им отдохнуть.
— Хорошо бы, — согласился Ратьша. — Но о таковском ты и не помышляй. Князь хошь и забияка, а передых воям непременно даст.
— Даст, — кивнул Вячеслав. — А чтобы не дал, надо его как следует обозлить. — И он принялся излагать свою задумку, уверенно заявив в конце: — Полагаю, что после таких слов он сразу на нас ринется.
— А ты не мыслишь, что допрежь того за таковскую речь и сам парламентер наш главы лишится? — осведомился Ратьша.
— Может, — не стал спорить Вячеслав. — Зато подумайте, сколько голов сохранится, если мы его так раззадорим. — И он поочередно обвел вопрошающим взглядом присутствующих на совещании. — Ну, кто самый отважный?
— Я посол, потому мне и сказывать, — первым подал голос Хвощ. — К тому ж, княже, ежели бы не моя промашка в Ростове, глядишь, этих ратей и вовсе бы не было.
— Не столь велика твоя вина, чтоб головы за нее лишаться, — возразил Константин. — Да и исправил твою промашку отец Николай. Те, что ныне идут сюда, ослушники моего ростовского тезки, а потому вины за тобой я не зрю.
Нет, рязанскому князю очень понравилась идея Вячеслава, которую тот заранее обсудил с другом, так что совсем отказываться от нее он не собирался. Но и перспектива в одночасье лишиться опытного дипломата его совершенно не устраивала. Тем более что они с воеводой успели сформулировать и требования к будущему дерзкому парламентеру. Помимо того что он должен вызваться добровольно, имелось и еще несколько условий, а Хвощ ни одному из них не соответствовал.
— Тогда я, — выставил свою кандидатуру Ратьша. Представив, как он нагло дерзит надменным владимиро-суздальским князьям, старый воевода немедленно оживился и, высоко вскинув голову, горделиво пообещал: — Уж я таковского ему наговорю — вмиг за меч ухватится.
— Нет, — твердо произнес Константин, не теряющий надежды, что старик со своими мудрыми советами еще сможет оправиться от болезни и не раз пригодится в будущем тому же Вячеславу.
— Дак ведь терять мне неча, пожил я довольно, так что…
— Нет, — снова повторил рязанский князь. — И не только потому отказываю, что слишком сильно дорожу тобой, воевода, хотя хватило бы и этой причины, но имеется и другая. — И он пояснил: — Одно дело — выслушать оскорбления от старого. Оно вроде бы и обидно, но в ярость человек может и не впасть. Совсем иное — от молодого. Вот тогда Ярослав и впрямь рассвирепеет не на шутку.
— Я уже толковал с одним переяславским князем, теперь для ровного счета могу и с другим, — с улыбкой вызвался княжий тезка Константин.
На сей раз князь даже не успел отвергнуть очередного добровольца, поскольку подал голос стоящий у самого входа дружинный десятник Радунец.
— Тебе тоже не след — кому тогда засадный полк вести? Зато моя головушка, брате двухродный, и половины твоей не стоит, потому дозволь мне, княже. Опять же верткий я, улизну.
Константин согласно кивнул и заметил:
— Коль вернешься оттуда, считай, что битву сотником начнешь.
— И не сумлевайся, — выпятил грудь Радунец. — Ежели так, то беспременно возвернусь.
И вот теперь единственный из оставшихся парламентеров, якобы поправлявший стремя, а потому и замешкавшийся подле коня, наконец неспешно уселся в седло и, еще раз поглядев в сторону удалявшегося Хвоща, весело улыбаясь, заметил Ярославу:
— Коли то последнее твое слово было, княже, тогда выслушай, что мне рекла одна мудрая вещунья. А поведала она мне, что тебе, князь Ярослав, на роду написано с Константинами в свары не лезть, а коли ослушаешься, то быть тебе завсегда битому. И не суть важно, какой из них пред тобой встанет — ростовский ли, рязанский ли…