Коннице Ярослава нужно было срочно спасать ситуацию, которая постепенно перерастала в критическую. Но тут оказалось, что в бой могут вступить только те всадники из боярских дружин, кто, как и пешцы, пошли в лобовую атаку. Основная же ударная масса, уже зайдя неприятелю во фланг, но не доскакав до него каких-то тридцать саженей, начала столь же стремительно валиться в ров, который до поры до времени коварно таился под снегом.
Жалобно ржали кони, ломая ноги, слышались отчаянные крики людей, часть которых не просто вылетали из седла, но в довершение к этому падали вниз, прямиком на толстые заостренные копья, хищно торчащие на дне.
По счастью, ров был не очень широк — всего около полутора саженей, и опытные в боях дружинники второй волны успели перемахнуть через подло сооруженную преграду. Но новый разгон взять они не успевали — их кони валились во второй, который ожидал всадников всего в одной сажени от первого.
И вот уже оба рва в считаные секунды оказались чуть не доверху наполненные конями и людьми, большая часть которых, получив тяжелые или вовсе смертельные увечья, были обречены так и остаться в нем навсегда. В их числе оказались сразу двое Всеволодовичей. Вылетевшему из седла Владимиру свой же собственный конь проломил грудную клетку, а Иван беспомощно содрогался в предсмертной агонии, налетев на два острых кола. Беспощадно пронзившие насквозь самого юного из братьев Всеволодовичей, они хищно высунули свои окровавленные ненасытные клыки наружу, а через несколько секунд тело Ивана уже скрылось под другими погибшими.
Немногие дружинники из тех, что отделались ушибами и легкими ранениями, все-таки пытались выбраться из-под груды смешавшихся в единой тяжело копошащейся куче людей и несчастных животных, но только для того, чтобы умереть минутой или двумя позже под рязанскими мечами. Так погиб и Святослав Всеволодович, будучи безжалостно взят в мечи после того, как в числе немногих всадников чудом перескочил оба рва.
Кроме того, дополнительное расстройство в смешавшиеся ряды атакующей конницы вносили лучники. Стрелять они начали задолго до того, как дружинники ценой собственных жизней обнаружили первый ров. Густой град стрел разил неумолимо, вот почему Ярослав приказал немедленно ускорить ход, и после повернуть коней, даже увидев впереди неминуемую смерть, удалось лишь тем, кто скакал в середине или в задних рядах.
Как ни удивительно, благодаря случайности в их число угодил и сам Ярослав, которому помогла… одна из стрел, метко пущенная рязанским воином и поразившая его коня. Пока князь менял лошадь, его обогнала добрая половина дружинников. Обогнала, чтобы найти печальный конец своей жизни на острых копьях.
Скучившиеся подле первого из рвов всадники представляли собой превосходную мишень для стрелков, а тридцать саженей — убойная дистанция даже в Европе, лучникам которой всегда было далеко до русских витязей. Что уж там говорить о рязанцах, живших на самой юго-восточной украйне русских земель в опасной близости от Дикого поля, где давно хозяйничали половцы. Уклад ратной жизни требовал от дружинников мастерского владения луком, ибо от этого зависела не только победа, но и кое-что подороже — например, жизнь. И теперь их стрелы лились густым смертоносным ливнем, собирая кровавую жатву и выкашивая густые ряды скучившихся перед рвами дружинников. Таким образом, спустя считаные секунды несчастье в виде убитой лошади обернулось для Ярослава удачей.
— Назад!!! — истошно заорал князь и, понимая, что его мало кто слышит, подал пример, увлекая за собой остальных.
Нет, он вовсе не собирался отступать. Далеко не все еще было потеряно, хотя едва ли половина из той тысячи, что заходила во фланг, сумела последовать за Ярославом, который, огибая смертоносные рвы, поспешил на помощь остальным пяти сотням, тщетно пытавшимся пробить лобовую брешь в неприятельских рядах.
Пришедшая подмога оказалась как нельзя кстати, и чаша весов, усилиями пеших ратников ощутимо склонившаяся на сторону рязанцев, снова стала подниматься. Семь с половиной сотен Константиновых дружинников — наметанный глаз Ярослава оказался точен, — с трудом сдерживая бешеный натиск превосходящего по численности и по воинскому мастерству врага, постепенно сдавали свои позиции, оголяя фланг пешцев. Едва это произошло, как часть дружины Ярослава решительно хлынула на пешее ополчение.
Однако и здесь легкой победы добиться не удалось. Так же как и передние ряды рязанцев, стоявших насмерть и ничуть не уступавших напору суздальцев, стародубцев и переяславцев, пешие ратники на правом фланге Константина мгновенно перестроились и ощетинились копьями, прикрыв себя сплошной стеной из щитов. Прорваться внутрь строя коннице Всеволодовичей никак не удавалось. Кони вставали на дыбы и упорно отказывались добровольно насаживаться на вражеские копья, в изобилии торчащие перед щитами.
На некоторое время все застыло в шатком равновесии. Может быть, продлись битва на десяток-другой минут подольше, и сумели бы витязи Ярослава, изумленные на первых порах неожиданной тактикой рязанцев, прорвать нить первых рядов и вклиниться вглубь. Все-таки перед ними стояла не фаланга Александра Македонского, у которой за плечами были годы тренировок и десятки, а то и сотни выигранных сражений. У самых лучших, выставленных в первые ряды и на правый фланг, имелось всего три месяца учебы и ни единого боя.
Как знать, сколь долго продержались бы они, продлись битва еще хотя бы несколько минут. Достаточно было бы двум-трем всадникам изловчиться и вклиниться, только в одном месте разорвав нить, натянутую пешцами, и все. Дальше — дело привычное. Раззудись, плечо! Размахнись, рука! И с седла, тяжелым острым мечом, сверху вниз, косым ударом, и чтоб напополам. И только стон позади, только хрип последних судорог. А вместо крика бульканье алой крови, щедро выплескивающейся из перерубленной гортани. А ты, не глядя на падающего, — вперед, и точно так же следующего, да с потягом, от души.
К тому ж у Ярослава в дружине большинство имело за своими плечами не одну битву, и не в одной сече обнажали они свои мечи. Иные хаживали еще под стягом его покойного батюшки, так что успели наглядеться всякого. Им бы только малость времени для того, чтоб успеть прикинуть, как решить эту хитромудрую задачку. Но как раз этих желанных минут для достижения перелома суздальско-переяславскому войску не дали, ибо, пока окончательно увязшая перед пехотным строем вражеская конница пыталась прорвать ряды пешцев, пока кусающий от волнения губы инок, затаив дыхание, взирал с высокой коломенской башни на битву, стоящий рядом с монахом возле соседней бойницы Константин подал условный знак.
Первоначально на место сигнальщика рязанский князь предполагал поставить кого-нибудь другого. Ну, например, того же Вячеслава.
— Нельзя князю отстраненно наблюдать сверху за тем, как сражается его войско, — упирался он, но воевода столь же упрямо отстаивал именно его кандидатуру.
Под конец, благо, что в светлице, кроме них, никого не было, они уже безо всякого стеснения орали друг на друга, отстаивая каждый свою точку зрения.
— Случись что с тобой, кому дальше продолжать начатое?! — гневно ревел Вячеслав. — О сыне не думаешь, о будущем всей Руси подумай!
— Думаю, но трусом быть не желаю! — огрызался Константин. — Сам себя в пекло суешь, под основной удар, а меня к бабушке за печку прячешь?!
— Я исхожу из целесообразности. Ну не гожусь я на роль Боброка, никак не гожусь. Выдержки не хватит. Максимум, на кого потяну, так это на Владимира Серпуховского, а для этой должности у тебя твой тезка имеется.
— Куликово поле вспомнил?! — не сдавался Константин. — Так там Дмитрий Донской, отдав свою одежу княжескую, вместе с простыми ратниками головного полка основной удар татарский на себя принял, а не отсиживался в кустах или, как я, не прятался в высокой башне за крепкими стенами. Это ж стыдобища! Как мне потом людям в глаза смотреть?!
— Ну и дурак твой Дмитрий! Самый настоящий дебил! — вынес безапелляционный приговор Вячеслав. — Настоящие полководцы так себя никогда не ведут. А что касаемо стыдобищи, так Чингисхан, когда страны завоевывал, за боевыми действиями своей конницы всегда наблюдал издали, а почет среди своих степняков имел о-го-го.
— Но я-то не Чингисхан и не Боброк! Как я узнаю, что пора? А если потороплюсь или запоздаю?
— Ты не узнаешь — ты почуешь, — уверял Вячеслав.
— Уж если кто и почует, так это Ратьша — все-таки опыт. К тому же он номинальный верховный воевода, вот ему и карты в руки.
— Это он по годам старик, а душой до сих пор кипяток, — с ходу отверг Вячеслав очередное предложение друга. — Ты с ним на мордву не хаживал, а я помню. Нельзя его — обязательно слишком рано команду отдаст, а тут поспешить — все загубить.
Завершился же спор не совсем обычно. Исчерпав все свои доводы, Вячеслав резко утих, оборвав себя на полуслове. От неожиданности смолк и Константин. Выдержав небольшую паузу, воевода решительно тряхнул головой и… бухнулся перед князем на колени.
— Ни перед кем в жизни так не стоял, а перед тобой встал, — срывающимся от волнения голосом произнес он. — Не за себя прошу, за Русь: останься в башне. Я этот условный сигнал могу доверить только тебе, потому что уверен — не ошибешься.
— Да черт с тобой, останусь, — опешив от неожиданного зрелища, в сердцах махнул рукой Константин, попросив: — Да встань ты, дубина упрямая, а то, не дай бог, войдет кто-нибудь.
Повторять не понадобилось. Тут же бодро вскочивший с колен и сразу повеселевший верховный воевода, на минуту преобразившись в веселого спецназовца Славку, нравоучительно заметил:
— Черт — он против меня драться станет. А со мной будет великая и могучая дружина славного рязанского князя Константина. — После чего он весело хлопнул друга по плечу и бодро предложил: — А не накатить ли нам по соточке в качестве мировой, дабы окончательно закрепить наше общее, единодушное решение?
Накатили, конечно…
А что касаемо Ратьши, то Вячеслав оказался прав на все сто. Старый воевода успевал не только комментировать происходящее на поле боя, но и несколько раз попытался поторопить своего питомца, вновь, на сей раз уже не стесняясь и монаха, поминая его княжье имя: