— О тебе вообще речи нет. Ты у нас гений. А Невский сейчас даже не твоих лет, а самый настоящий молокосос младшего дошкольного возраста, поэтому я тебя, княже, не понимаю и твоего безутешного горя разделить никак не могу.
— Он его возьмет с собой, Слава, обязательно возьмет. И вообще Ярослав без него пока никуда.
Константин устало вздохнул и потянулся к своему кубку с вином. Одним махом он лихо опрокинул содержимое. Опростав кубок до дна и задумчиво разглядывая пустую посудину, он пояснил:
— Не родился еще Александр. В виде сперматозоидов он пока у отца своего. А батька его как раз и есть князь Ярослав. Помнишь, я тебе говорил…
В ответ Минька только присвистнул, а Вячеслав растерянно развел руками, не зная, что тут сказать.
— Ты не злой, княже. Но когда он, — отец Николай указал на воеводу, — руками своих стрелков сотворит непоправимое зло для русской земли, то оно свершится от твоего имени. И как ты мыслишь, кого в этом случае станут проклинать люди?
— А когда он родится? — смущенно поинтересовался Вячеслав. — Я, конечно, понимаю, что военный человек должен знать биографии всех знаменитых героев-полководцев как «Отче наш», но как раз с датой рождения, и именно у Александра, у меня маленькая запинка. Запамятовал я.
Минька насмешливо фыркнул, давая понять, что сразу раскусил воеводу, а отец Николай негромко произнес:
— В тысяча двести двадцатом году. Даже зачатия и то надлежит ждать более года, ибо с первого марта начнется лишь тысяча двести восемнадцатый.
Услышав это, Вячеслав озадаченно почесал в затылке.
— Стало быть, так, отче… — Константин наконец отставил кубок в сторону и встал из-за стола.
Он уже был готов озвучить свое решение, но потянулся за плавающим в братине ковшиком. Неспешно зачерпнув им меду, он так же неторопливо перелил его себе в кубок и задумчиво выпил до дна. Затем вновь ухватился за ковшик и повторил операцию, правда, на сей раз пить не стал, отставив его в сторону.
Воспользовавшись паузой, Минька тихонько поинтересовался про Дмитрия Донского, но священник ответить не успел, ибо тут раздался голос Константина. Он был негромок, но звучал ясно и отчетливо:
— Огонь, воевода, надлежит вести по княжеским шатрам вне зависимости от того, кто в них находится. Либо падет Рязань, либо погибнет Ярослав. Сам видишь, выбор у меня имелся небольшой, но я его сделал.
— Одумайся, княже! — в молитвенном жесте сложив руки и просительно протягивая их к Константину, воззвал к нему еще раз отец Николай.
Минька и Вячеслав молчали.
— Я уже все продумал, — коротко ответил князь. Он вновь потянулся к наполненному кубку, нерешительно посмотрел на содержимое, отрицательно мотнул головой и опять поставил его на стол, так и не пригубив. Вместо этого он сухо и ровно продолжил: — Не забудь, отче, что в той официальной истории не было нас. В той истории, которую мы изучали, Ярослав не испытывал мук позора, оттого что его наголову разбил какой-то вшивый рязанский князек, да еще тезка его старшего брата, и он не испытал боли от гибели сразу трех своих родных братьев. На Рязань он тоже никогда больше не ходил, а сейчас придет. Так вот, с учетом всего этого я больше чем уверен, что, даже если мы станем трястись над Ярославом, всячески стараясь сохранить его драгоценную жизнь до возможного зачатия Александра, тот уже все равно не будет тем великим героем и святым. И еще одно. Откуда тебе, отче, известно, что тот же княжич Василько, между прочим, давно родившийся и о котором, несмотря на его молодость, так хорошо отзывались летописцы, хуже, чем незачатый Александр?
— А кто этот Василько? — дернул Минька Вячеслава за руку.
— Это у-у, очень большой человек, — тихо ответил тот.
Услышав их шепот, Константин на секунду отвлекся и хмуро пояснил:
— Это старший сын моего тезки — великого владимиро-суздальского князя Константина. В двадцать девять лет он был взят монголами в плен после битвы на реке Сити. На уговоры Батыя не поддался, в войско к нему не вступил, и тогда его умертвили. В летописях писали, что те, кто ему служил, больше уже не могли быть ни у кого другого — настолько он был замечательным. Преувеличивают, конечно, не без того, но нет дыма без огня — паренек, видать, и в самом деле был замечательный. — Князь вновь повернулся к священнику и продолжил: — А взять второго сына Константина, Всеволода. Он ведь тоже погиб совсем молодым на реке Сити вместе со своим бездарным дядей, князем Юрием. По сути, в живых после нашествия Батыя остались лишь потомки Ярослава и он сам — родоначальник клана. Кстати, Юрию он в помощь против татар не дал ни одного ратника. Ни одного, — повторил он увесисто и, для полного понимания всей подлости Ярослава, добавил: — И это родному брату. Бесспорно, он самый воинственный, вот только против… своих. На какую-нибудь чудь[108] его таланта и отваги еще хватит, а вот встать против татар… А о том, что он по характеру самый худший из всех Всеволодовичей, говорит одно то, что уже сейчас, хотя ему нет и тридцати, его руки по локоть в крови невинных новгородцев.
— Восстание в Новгороде подавлял? — уточнил Славка. — Так это не в счет. Это наведение порядка в городе, а стало быть, необходимость. Ты же сам князь — понимать должен.
— Про наведение порядка я все понимаю, Слава. Порой и впрямь очень полезно вздернуть на виселицу парочку горлопанов, чтобы утихомирить всю остальную толпу и не допустить лишней крови. Но что касаемо Ярослава, так он не порядок наводил. Он в Новгороде Великом людей голодом морил, обозы с хлебом туда не пропуская. Обиделся, видишь ли, на горожан. Да и потом, когда его разбили Константин с Мстиславом, прибежал к себе, в Переяславль-Залесский, и первым же делом приказал бросить в погреба и тесные избы всех мирных новгородцев и смолян, которые находились в ту пору в его Переяславле. Там несчастные и погибли.
— За что? — не понял Минька, оторопело захлопав ресницами.
— А ни за что. — Константин пожал плечами. — Скорее всего, он просто срывал свое зло. Битву-то он продул начисто, причем бежал с поля боя самым первым, так что я, когда инструктировал Радунца, ничего не выдумал, включая и количество загнанных по дороге коней.
— И многих он вот так-то умертвил? — печально спросил священник.
— Изрядно. Точно не помню, но с сотню наберется.
Отец Николай с печальным вздохом перекрестился, но вопреки ожиданию Константина не замолчал, противопоставив последний аргумент из своего арсенала:
— Сказано Христом: «Не судите, да не судимы будете». Тебя вон тоже многие до сих пор обвиняют в пролитой крови родных и двоюродных братьев, а ведь это неправда. Откуда тебе ведомо — может, летописцы лгут или попросту обманулись, наслушавшись лжецов.
— Но я сам всегда отрицал свою вину, а Ярослав — нет. И потом, эту историю рязанские купцы рассказывали мне уже здесь. Да и не сужу я его вовсе — господь ему судья, а говорил это к тому, что нам неведомо, кто стал бы лучшим вариантом для Руси — потомки Ярослава или потомки Константина.
— Рязанского, — тихонечко шепнул Вячеслав Миньке так, чтобы не услышал отец Николай, и подмигнул, приложив к губам палец, призывая товарища сдержать эмоции.
Но священник по наитию сам задал этот же вопрос:
— Уж не своего ли сына Святослава жаждешь ты посадить на Руси великим князем?
— Честно? — уточнил Константин.
— Только так, иначе и говорить не надо.
— Не знаю, кто им будет, — признался Константин. — Да оно и неважно. Пусть время покажет, лишь бы им был и впрямь самый лучший и самый достойный. Тут гораздо важнее другое — его титул. Сам видишь, отче, как князья ныне грызутся за власть. Поэтому лучший уже не должен именоваться великим. Я считаю, что, когда Батый придет на Русь, ею должен править царь.
— Но князья никогда не пойдут на это, и ты сам сие прекрасно знаешь. Это же утопия, сын мой.
— Да, если считать, что верховную власть они должны вручить ему сами. А вот если допустить, что его изберет простой народ, а царский венец на него наденет митрополит, а лучше — патриарх… есть у меня и по этому вопросу кое-какие задумки… то все эти Всеволодовичи и прочие Рюриковичи будут поставлены перед фактом. И останется им только проглотить и утереться.
— Да уж не помышляешь ли ты сам водрузить на свою главу царскую корону? — Голос отца Николая моментально посуровел.
— И опять я тебе отвечу честно и без утайки, — устало вздохнул Константин. — Вариант неплохой, но нежелательный, поскольку неизвестно, когда я исчезну из этого времени. И представь, кто тогда окажется во главе русского государства?
— А если бы знал, что ты тут навсегда, то есть вплоть до своей естественной смерти?
— Все равно не хотелось бы, поскольку тогда без большой крови точно не обойдется, ибо все князья моментально поднимутся на дыбки — уж больно репутация у меня того. Хоть сто раз невиновным будь, но от этого пятна мне до самой смерти не отмыться. По этой же причине выпадает и Святослав — все кому не лень тут же примутся орать про его папочку-братоубийцу. Словом, желателен кто-то другой.
— А кого же ты тогда планируешь? — несколько обескураженно — ожидал другого ответа, — но в то же время и с удовлетворением, ибо опасался услышать иное, переспросил отец Николай.
— Наиболее оптимальным вариантом был бы Константин Всеволодович, — протянул князь, — но я помню диагноз Доброгневы. Правда, она его не осматривала, но, прикинув все, что ей рассказывали, а главное — когда он захворал, сразу сказала, что он не жилец.
— А… настой, который она передала с Хвощом?
— Только для снятия болей, — вздохнул Константин. — Потому-то в его состав и входили белена и прочие обезболивающие травы. Так что ростовчанина минусуем, а кого подпихивать на трон вместо него… Есть кое-кто на примете, но… Короче, дальше будет видно.
— И все же я не верю, что иного выхода не существует, — тихо, но с явно прозвучавшим в голосе нежеланием примириться с неизбежным произнес отец Николай.