Впрочем, позже мы более детально остановимся на их взаимоотношениях, которые складывались далеко не так безоблачно, как это хотелось бы видеть некоторым.
Глава 16На пути к старшему Всеволодовичу
Истина не становится ближе, если повторять ее без конца. На ее золотых воротах написано: Думай и наблюдай. И что-то еще в ней есть такое, неподвластное никаким словам Какое-то знание того, что следует сделать в следующий момент…
Вообще-то Константин изначально запланировал на обратном пути заглянуть в Ростов, чтобы выяснить, сдержали ли Мертвые волхвы свое обещание, а если да, то каким образом они это осуществили. Кроме того, не помешает доподлинно узнать, насколько значительны силы, которыми будут располагать Юрий и Ярослав в походе на Рязань — ведь он все равно состоится, пускай даже после весенней распутицы.
Риск, конечно, был велик, но, во-первых, навряд ли хоть кто-то его опознает, поскольку рязанских купцов в Ростове Великом нет, а прочие, из числа видевших его, ни за что не подумают, будто перед ними Константин-братоубийца. Ведь не безумец же он, чтоб по доброй воле самому лезть в полон, причем это лишь при самом благоприятном для себя исходе.
А если ни Юрия, ни Ярослава в Ростове к тому времени не будет, то можно попытаться встретиться со своим тезкой. Тут тоже риск, да еще какой, но, рассуждая здраво, все равно у Рязани немного шансов выстоять против всей Владимиро-Суздальской земли. Учеба учебой, но количество тоже имеет значение, и если перевес пяти— или семикратный, то навряд ли получится компенсировать его обученностью и слаженностью.
Как там говорил Наполеон? Бог войны всегда на стороне больших батальонов. А раз так, значит, он будет на стороне его врагов. Да и хитрости тоже не помогут. Ямы и рвы отпадают железно — того, от чего пострадали однажды, будут опасаться и постараются всячески подстраховаться. К тому же Юрий осторожен, поэтому не факт, что сработает какая-нибудь новая военная хитрость, которую они придумают, пусть даже братья Всеволодовичи ранее с нею и не сталкивались.
Была надежда на гранатометы Миньки, но когда изобретатель сказал про четыре штуки, про максимальную дальность стрельбы в двести метров и про то, что каждый из них в тех условиях, в которых будет применяться, по сути, одноразовый, стало ясно — уповать на них как на спасительную панацею нельзя. Вот если бы их имелось чуточку побольше — иное дело, но изготовление требует немало времени.
Гранаты? На первый раз сработает, а дальше? Да и изготовить их не так уж и сложно — могут додуматься и сами, и что тогда? А тогда, говоря современным языком, начнется новый виток гонки вооружений, при котором стороны достигнут паритета, только на более высоком уровне, и в силу вновь вступит фактор количества живой силы. Следовательно, вывод прежний — запускать их только в самой критической ситуации, а пока пытаться во что бы то ни стало договориться пускай не о мире, но хотя бы об отсрочке.
Говорить о своих планах рязанский князь никому не стал — чего доброго, сочтут за сумасшедшего, но кое-что для встречи со своим ростовским тезкой он приготовил. Например, рукописи. Их пришлось позаимствовать у епископа Арсения. Поначалу тот не хотел ничего давать, но когда узнал, для чего они понадобились князю — пришлось обмолвиться, сделав пару намеков, что он собирается отправить в Ростов посольство с просьбой о мире, — расщедрился и не только вручил ему выбранные Константином «Восемь бесед на Екклесиаста» Григория Нисского, но и сочинение этого же автора «Толкование на Шестоднев».
Кроме того, Константин прихватил еще три: «О круге Зодиака» какого-то Иоанна Каматира — уж очень ему понравилось название, а также сборник бесед Иоанна Златоуста и единственную написанную не по-гречески, а на церковнославянском, которая называлась «О единении церковном и не токмо». Расчет был на то, что во время разговора со своим тезкой Константин обыграет название и, отталкиваясь от него, потянет ниточку далее, заведя речь о необходимости единения Руси.
Правда, епископ дал их не просто так, но взамен на обещание Константина через полтора месяца все-таки выплатить положенную церкви десятину, которую князь и без того изрядно задержал. Деваться было некуда, и, хотя он понятия не имел, откуда взять серебро, пришлось соглашаться.
Кстати, даже когда их лошади рухнули в ледяную воду, Константин замешкался в санях не просто так, но кинувшись к мешку с книгами, который он первым делом выбросил на лед. И ведь не зря. Позднее, уже перед дорогой обратно, они ему здорово пригодились. Грамотеев в Великом Новгороде хватало, поэтому, посчитав, что ростовчанин (так рязанский князь про себя называл старшего из Всеволодовичей) вполне обойдется и четырьмя, он продал одну из них на торгу. Дали за нее весьма приличную сумму в двадцать гривен, из коих добрая половина сразу же ушла на покупку продуктов и новой лошади — прежняя выдохлась окончательно.
О том, как попасть в терем к Константину Всеволодовичу — все-таки хворый, — особо думать не приходилось, ибо тут было яснее ясного. Самый лучший вариант — через посредство отца Николая, которого уже знал ростовчанин. Рязанский князь был уверен — достаточно только заикнуться о том, что он привез книги и весточку от священника, как перед ним тотчас распахнутся все двери.
Правда, пришлось посвятить в свой замысел самого отца Николая, который поначалу встал на дыбки, резонно возразив, что лучше всего в Ростов Великий отправиться ему самому, но Константин напомнил про Киев и митрополита, говорить с которым лучше всего именно священнику.
Отец Николай продолжал упираться, и тогда пришлось напомнить ему и еще кое-что. После победы над Хладом Константину нет-нет да и приходили в голову слова Алексея Владимировича — давнего попутчика по купе, который и «оформил» ему билет в прошлое: «Если бы можно было спасти ряд людей, которым в дальнейшем было бы суждено изменить ключевые моменты истории, то и все развитие мировой цивилизации пошло бы иначе…»
К сожалению, ни одного конкретного имени названо не было, поэтому оставалось лишь гадать. Если следовать логическим путем, то ясно было только одно — они живут сейчас, живут на Руси и, скорее всего, занимают какое-то видное положение. Получалось, что наиболее вероятные кандидаты — князья. Какие? Это уже вопрос без ответа, хотя Константин и тут сделал кое-какие предположения, исходя из того, что князья эти и без того сумели как-то проявить себя, хотя далеко не полностью, и второе — слишком рано ушли из жизни, причем, вероятнее всего, насильственным путем, поскольку в противном случае речь бы не шла об их спасении.
Выходило, что наиболее вероятны те, кто в дальнейшем погибнет в сражениях с полчищами Батыя, то есть можно на время успокоиться и не думать о них — ближайшие двадцать лет они и сами как-нибудь проживут. Но потом Константин внес коррективы — вдруг опасность грозит кое-кому именно сейчас или в самом ближайшем будущем. И тогда наиболее вероятных кандидатов оставалось только двое — Мстислав Удатный и Константин Всеволодович. Да, оба умерли естественной смертью, но в случае с Мстиславом сказались последствия полученных на Калке ранений, а ростовчанин…
Уж слишком молодым покинул он сей мир. А если каким-то образом попытаться вылечить его болезнь?
Священник, выслушав князя, призадумался, после чего согласился написать нужное письмецо. Сочинил он его на славу. Имелось в нем и утешение болящему, и призыв не поддаваться своим хворям, но, превозмогая слабость, сражаться с ними что есть сил. В конце же говорилось, что все остальное ему передаст на словах его посланник, ибо сей муж умудрен не только в торговых делах, но и изрядный книгочей.
Для затравки беседы текст годится, а потом по ходу разберемся.
Во всяком случае, главный соблазн, чтобы сразу заинтриговать собеседника и вызвать в нем неподдельный интерес к теме, Константин для своего тезки уже заготовил — сыновья. Чадолюбив ростовчанин. Вон как позаботился о них, предусмотрительно выделив из обширных земель для каждого по отдельному княжеству и передав всех троих на попечение брату Юрию. И не только предусмотрителен, но еще и умен. Ведь даже не попытался посадить того же Василько на великое княжение, поскольку трезво сознавал — шансы восьмилетнего мальчишки удержаться у руля при таких дядьях равны нулю. То есть посчитал, что пусть сыновья получат каждый по синичке в руки, чем окажутся заклеванными журавлями.
Словом, грех не воспользоваться столь благоприятным обстоятельством. Например, сделать намек, что Юрий, конечно, неплохой человек, но есть еще Ярослав, а ему обидеть безотцовщину раз плюнуть, зато в случае если на Руси появится царь-государь, уж он-то никогда и никому не позволит нарушить установленный порядок и обидеть малолетних княжичей. Не позволит, поскольку это в его собственных интересах.
Продумал Константин и вариант на случай, если его все-таки не захотят пропустить в княжий терем, решив не беспокоить болящего по пустякам. Для этого у него имелся Маньяк. Трудно сказать, обладал ли он какими-либо сверхъестественными способностями, но определенные способности гипнотизера у него наверняка имелись — доказательств тому хватало еще на пути к Каинову озеру, а самое наглядное он продемонстрировал совсем недавно в случае с несчастной Вейкой. Дело не в том, что он сумел грамотно наложить на ногу лубок, а в том, что девушка ни разу не вскрикнула во время его манипуляций, хотя перелом был открытым. И ведь он не отключал болевые точки, а просто, внимательно глядя ей в глаза, велел спать.
И все. И уснула.
Словом, учитывая вояж в Ростов Великий, все равно пришлось бы поворачивать сани влево, вот только не так рано, а уже после Твери.
Поняв, что он, пускай и нечаянно, выдал своего князя, Юрко жутко расстроился и предложил сменить наиболее выгодный маршрут, ведущий по Волге, где крепкий лед и опять же не просто ровная, но еще и накатанная многочисленными купеческими поездами дорога. Мол, на случай если кто-то из сопровождавших Ростиславу воинов обратил на этот возглас внимание, лучше бы сделать пару петель, как зайцу, подаваясь то круто вправо, то влево, а от хорошего пути по реке надо бы отказаться вовсе. Однако Константин, подумав, не согласился с его предложением, полагая, что, пристроившись к какому-нибудь поезду, они станут еще более неприметными. Да и жаль было тратить время на заметание следов, которое, скорее всего, излишне.