Но тут за дело взялся Маньяк. Он негромко окликнул начальника стражи и, пристально глядя ему в глаза, властно потребовал:
— Немедля проведи нас к болящему князю.
Тот поначалу ничего не ответил, остолбенело взирая на Маньяка, однако спустя десяток секунд, в течение которых надменно-брезгливое выражение на его лице сменилось преданно-угодливым, он отрывисто произнес:
— Да вы поскорее заходьте. — И, не говоря больше ни слова, неспешно пошел вперед.
Ну что ж, коли так все поворачивается, значит, судьба, и Константин вместе со своим спутником последовал за ним.
Глава 17Уговор без договора
Твой твердый дух теряет силы;
Но зла промчится быстрый миг:
На время рок тебя постиг.
С надеждой, верою веселой
Иди на все, не унывай…
Заметив удивленные взгляды челядинцев, то и дело встречавшихся им по пути, Константин тихонько шепнул Маньяку:
— А поторопить его можешь?
Тот кивнул и прошипел в спину начальнику стражи:
— Да бегом, а не шагом.
И вновь провожатый послушался не сразу. Поначалу, повернувшись к ним, он даже открыл было рот с явным намерением огрызнуться, но, напоровшись на пристальный взгляд Маньяка, осекся, на секунду застыл в нерешительности, а затем сам прикрикнул на них:
— А ну, пошевеливайтесь! — и резво устремился к очередной двери, подле которой стояло еще двое ратников, послушно расступившихся и пропустивших идущих.
Оставшийся путь до опочивальни хозяина терема они проделали за какую-то минуту, не больше.
Вид у лежащего с закрытыми глазами больного был тот еще. В точности по поговорке: «Краше в гроб кладут». Учитывая, что гробом в эти времена на Руси именовали могилу, сравнение самое подходящее, поскольку ростовский тезка вполне «созрел» для своего последнего земного приюта. Один только цвет лица чего стоит. Такой просто нездоровым не назовешь — скорее уж покойницким.
«А ведь он ненамного старше меня нынешнего, — неожиданно пришло в голову рязанскому князю. — Разница от силы лет в пять, не больше[125]. Получается, что ему сейчас максимум тридцать три, как Христу. И тоже мученик, как и он, только того распяли люди, а этого — болезнь».
— Не жилец, — буркнул Маньяк на ухо Константину.
— Сам вижу, — откликнулся тот, застыв в нерешительности у изголовья и не зная, что предпринять в такой ситуации.
Будить? Так он не спит — по всему видно. Попытаться привести в чувство насильно, в очередной раз воспользовавшись талантом своего спутника? А сможет ли тогда больной разговаривать, находясь в трансе?
Однако, раз уж пришли… Константин повернулся к Маньяку и попросил:
— Сделай так, чтобы нас никто не беспокоил и сюда никто не зашел.
Ведьмак послушно кивнул и, устало вздохнув, вытер полой широкого рукава рясы пот с лица. Судя по тому, как разрумянилось его лицо, было понятно, что мысленное управление начальником стражи стоило ему большого труда. Выпроводив усача из опочивальни и поставив его возле двери, ведьмак хрипло выдохнул, указывая на лежащего:
— Ежели хотишь, с Кромки его вытащу, а чего боле — даже не помышляй. На сегодня все, кончается моя силушка.
— А завтра? — сразу уточнил Константин.
— Рази токмо чрез пару седмиц пополнится, да и то наполовину, не боле, — пояснил Маньяк.
— Все равно буди, — кивнул Константин.
Маньяк пристально уставился на больного. Прошло несколько секунд, но лежащий так и не открыл глаз.
— Ишь ты, какой упрямый. Никак не хотит возвертаться, — натужно прохрипел ведьмак и с каким-то азартом произнес: — Ну тогда мы с тобой инако поступим да силой оттель выдернем. — И он легонько дотронулся до лба больного левой ладонью, охватив большим пальцем и мизинцем виски лежащего.
Касание было аккуратным, да и недолгим — уже через несколько секунд рука Маньяка пошла вверх. Пальцы при этом так тряслись, будто держали что-то неимоверно тяжелое. Только тогда старший Всеволодович, да и то не сразу, все-таки открыл глаза, в которых застыло непонимание происходящего и… обида. Да-да, горькая обида, словно у малого ребенка, которого оторвали от интересной игры в самый ее разгар, и более того — немедленно заставили делать что-то неприятное.
Константин покосился на Маньяка, но тот, насупившись, лишь мотнул в ответ головой, давая понять, что окончательно выдохся и далее князю не помощник.
«Понятно, — вздохнул рязанский князь. — Ну что ж, попробуем управиться без нечистой силы».
Разговорить больного ему все-таки удалось, хотя порой, особенно по первости, приходилось по два-три раза повторять одно и то же. В немалой степени поспособствовало имя отца Николая. Едва Константин его упомянул, как лежащий тут же оживился, и его губы чуть растянулись в легкой улыбке.
— Памятаю, — прошептал он и… вновь закрыл глаза.
Константин бросил взгляд на Маньяка, но тот успокоительно подмигнул, давая понять, что все в порядке и сейчас больной не скользнул в очередной раз к некой таинственной кромке, а по-прежнему продолжает пребывать тут.
И действительно, не прошло и десяти секунд, как лежащий вновь открыл глаза. Теперь в них было любопытство. Руки его медленно приподнялись, принимая свиток, который Константин предусмотрительно развернул, и ростовчанин принялся читать. А уже после прочтения он, правда, вновь после некоторой передышки, повел беседу с рязанским князем.
Поначалу все его вопросы касались исключительно здоровья священника, но Константин надеялся, что успеет дойти до главного, хотя не мешало и подстраховаться на случай, если времени у него окажется намного меньше, так что, улучив удобный момент, он попросил о беспрепятственном пропуске в его опочивальню, а то уж больно бдительные и неприступные караульные стоят на страже в его покоях.
И вовремя. На вызванного из коридора начальника стражи у Всеволодовича сил еще хватило, а вот со всем остальным произошла осечка — спустя еще пару минут он, болезненно морщась, виновато пояснил:
— Ныне мне чтой-то неможется, потому давай-ка завтра. Токмо непременно приходи — поутру ждать буду. — И он тут же закрыл глаза.
Константин вновь покосился на Маньяка, но тот отрицательно покачал головой.
— Ежели надобно разбудить его, так ты и сам управишься, — пояснил он. — Токмо сдается мне, что оно ни к чему. Чай, он не на Кромке, а просто уснул, вот и пущай силов набирается. — И ведьмак с уважением покосился на маленькую скляницу с настоем Доброгневы.
О нем, собираясь в дорогу, Константин позаботился прежде всего, заказав его изготовление юной лекарке. Правда, та предупредила, что тот сохраняет свою силу не более чем на семь седмиц, но, по прикидкам князя, он успевал появиться в Ростове Великом гораздо раньше, так что со сроками все было в порядке. По счастью, князь уложил скляницу в тот же мешок, где находились книги, поэтому она тоже уцелела во время речной катастрофы.
Настоем Константин попотчевал больного чуть ли не самым первым делом, едва тот закончил читать свиток. Тот поначалу кисло поморщился и даже попытался отвернуться от поднесенной ко рту ложки, пожаловавшись, что уж больно смердит, но рязанский князь пояснил, что это лекарство тоже передано отцом Николаем, причем тот всю ночь читал особую молитву, поставив скляницу перед иконами, а потому…
Результат от приема снадобья сказался не сразу, а чуть погодя. Как раз перед тем, как отдать приказ начальнику стражи о беспрепятственном пропуске к нему в опочивальню святых отцов, когда бы они ни пришли, ростовчанин, блаженно улыбнувшись, заметил:
— Велика сила молитвы. То будто черви нутро грызли, а теперь враз угомонились. Ты непременно передай отцу Николаю от меня поклон.
Что ж, если ростовчанин просто спит, а не пребывает в беспамятстве, тогда есть шанс, что завтра он придет в себя без помощи снадобья, пускай и ненадолго. Тогда и поговорим, а пока…
Ночлег они нашли довольно-таки быстро, позаботившись о нем еще до визита в княжий терем. Узнав, что приезжие готовы расплатиться, да не продуктами, а серебром, их моментально приютил в одном из посадов какой-то старик. Обстановка в избе была скудная, едой из печи и не пахло, и по всему чувствовалось, что сам хозяин давно живет впроголодь. Правда, лавок для сна хватило на всех троих, так что на холодном земляном полу никто из постояльцев не спал — и на том спасибо.
— А это что за Кромка такая? — лениво поинтересовался Константин поутру.
Время для разговоров имелось, поскольку встали они аж на рассвете и в княжий терем идти было рано.
Маньяк подозрительно уставился на своего спутника и, проворчав, что иные князья хуже малых дитев, коль не ведают даже самое простое, нехотя стал рассказывать. Согласно его словам, получалось, что это нечто вроде рубежной черты между мирами, отделяющей Явь от Нави[126]. Ведьмак попутно пару раз упомянул еще и какую-то Правь, но уточнять Константин не стал, чтоб не запутаться окончательно, и сосредоточился на Кромке.
В отличие от обычной границы она, судя по описанию Маньяка, была весьма широкой — может, даже в несколько верст, а то и больше. Однако долго гулять по ней опасно — загостившиеся редко возвращаются обратно, ибо попросту забывают о своем обычном мире. Да и оставшись там, они, как правило, пребывают на ней недолго — уж больно скользкие у нее края, которые так и подманивают к себе любопытных, а подошел поближе и глядь — поскользнулся и поехал вниз, в Навь. Оттуда же никто никогда не возвращался.
Словом, если перевести его речь на язык медицины двадцатого века, что Константин тут же и сделал, получалось, что больной впадал в коматозное состояние, а если кома длилась долго, то он гораздо чаще умирал, нежели выходил из нее.
Не забыл князь спросить и про обиженные глаза тезки — померещилось ему это или… Оказалось «или». Объяснение тут тоже было довольно-таки простое и логичное. Пока человек гуляет по Кромке, он вновь здоров, и у него нигде ничего не болит, да и прочие горести с бедами не то чтобы забываются, но как бы приглушаются, начиная казаться незначительными пустяками, на которые не стоит обращать внимания. Ведьмак же вытягивал его оттуда насильно, потому и была видна в глазах больного обида.